Чтение онлайн

Сухой остаток был таким. — Каверский выдающийся ученый, но его учение выходит далеко за рамки прикладной науки, оно должно быть канонически осмыслено, тут профанация недопустима. А сейчас профанируют все.

Сольман попытался возразить, и тут же страшно пожалел об этом. Как паук выбрасывает паутину, порученица метнула долгую тираду: нет, неправда ваша, память сохраняется иначе, в катакомбах, верными Учителю учениками…

— Но книгу-то издать по-шведски можно? — простодушно спросил ее Сольман. — Мы предусмотрели гонорар.

Женщина как будто налетела на препятствие; вскинулась и ошарашенно взглянула на вдову. Но Елена Николаевна лишь опустила голову, тихо, как на замедленной съемке. И порученица перевела:

— Хорошо. По-шведски можно.

Рассказывая это, Сольман деревенски разводил руками и постоянно приговаривал: ну понимашь.

Свет по-пластунски проползал под шторой; на полу светились серебристые наросты пыли, похожие на вызревшие одуванчики. Если месяц не мести квартиру, в ней воцаряется выжженный дух богадельни; ничего не нужно и не страшно, все плохое давно позади.

Этим маем Тата не уехала в Испанию; некому было ее собирать, отвозить — да ей и не хотелось в Барселону. Каждое утро, наскоро почистив зубы, Татьяна хватала чашку с растворимым кофе, и занимала место перед монитором, как голодная собака перед злым, но любимым хозяином. Покормит? приласкает? рявкнет: место? Это было как болезнь, как наркотическая ломка. Дайте дозу! иначе умру.

Долго, покорно ждала, когда же Паша соизволит появиться в сети. Как только на полях Фейсбука вспыхивало сообщение: Pavel Salarjev понравился статья Alfred Koсh, или Pavel Salarjev оставил комментарий в блог Bojena Rynska, она, стыдливо улыбаясь, шла по ссылке. Читала, перечитывала, думала: а тут его что зацепило? а тут? Почему он лайкнул, для чего оставил коммент, а сам при этом ничего не пишет?

Если бы у них тогда сложилось, у нее сейчас была бы девочка-подросток, нервная, опасно красивая; пришлось бы взламывать ее аккаунты «Вконтакте», разглядывать порнографические фото, ужасаться лифчикам подружек, застенчивой демонстративной матерщине, идиотическим историям про мальчиков, которые «мой идиал», смеяться до слез, натыкаясь на запись: «Ты помнишь, что я тебя любила? Нахрен забудь!», и жалеть свою родную, милую, изломанную дочку. Но тогда у нее не сложилось. И теперь она следит за Павлом. И как будто разговаривает с ним.

Разумеется, можно ему позвонить. Как жизнь? что делаешь? какие планы? Дескать, мы цивилизованные люди, ну, расстались, ну, с кем не бывает, почему бы нам не пообщаться. Но слишком хорошо они друг друга знают; совсем необязательно звонить, чтобы заранее представить разговор, весь, от начала до конца, расписанный по репликам, как в сериале.

— Я, — недовольно буркнет Паша. — Слушаю.

— А это я, — ответит Тата.

— Я догадался.

— Вот звоню тебе.

Молчание.

— Я, говорю, звоню. Тебе.

— Я слышу.

На том конце опять повиснет пауза. И вся ее сердечность улетучится; обида будет нарастать, как ртутный столбик; сам замутил полуроман, сам нахамил в ответ и укатил, а теперь еще и строит из себя!?

— Я слышу, что слышишь. Может, скажешь что-нибудь.

— Может быть.

— Ну, как хочешь.

Он эхом отзовется:

— Как хочу.

И тогда она нажмет отбой. И останется одна в своей большой квартире, наедине с бессильным гневом.

Нет, уж лучше унижаться по-другому. И подглядывать за ним исподтишка.

Вот и сегодня утром Тата прямиком из ванной, в махровом розовом халате, пронырнула в Пашин кабинет, где теперь живет ее видавший виды ноут. Вдавила кнопку, круглую и гладкую, как клипса. Переждала фырчание загрузки, перетерпела вечно тормозящий интернет-эксплорер, ввела пароль, как вводят в вену шприц, и влилась в сетевые потоки. Но Пашу не смогла найти нигде. Ни в Живом Журнале, ни в Фейсбуке. Сидела, караулила, сердилась.

В одиннадцать обиженно захлопнула свой ноут, подхватилась и рванула в мастерскую. Но запуталась в краях халата и споткнулась. Очень больно и обидно шлепнулась. Хотела было разреветься, но увидела перед собой коробку, магазинную, разлаписто заклеенную скотчем, и неожиданно сообразила. Боже! Да это же Пашин компьютер! Он его упаковал, но не забрал, потому что не влезло в машину. А если там компьютер — значит — что? А это значит — распароленная почта и настежь распахнутый скайп! Как будто просверлена дырка в стене, и сквозь эту дырку видно Павла. Не торопливые щелчки его трекбола, не записки мелом на чужих стенах, а самого Саларьева П. С. Да, подглядывать нехорошо и даже подло. Но ведь это он ее втянул в жестокую игру, сам подвел к своей замочной скважине. И теперь она имеет право.

Пашин скайп закрутился волчком, и на монитор, как маленькие тараканы, высыпались мелкие слова.

Влада. Ау.

Так. Дата, время… Это он писал наутро после; очнулся от ночного перегона и захотелось к милой под бочок. Но ответной реплики не видно.

Спустя два дня:

Влада. Отзовись же.

А девушка опять молчит. Он начинает строчить пулеметом, отлетают горячие гильзы: почему молчишь, что случилось, ау. А девушка в ответ ни звука. Молодец. Твердая такая девушка. Мегера.

Влада.

Ну Влааада.

Ты где.

А она, мой друг, нигде. Ах ты, Паша, ах ты, бедный дурачок, поддался рядовому искушению. Сорок лет, вторая половина, жизнь проходит; с настоящими деньгами пролетел, надо срочно выискать объект. Душа ждала… кого-нибудь. Душа нашла... кого попало. Причем, такая незадача, ничего вы с этой Владой не успели: достаточно вчитаться в переписку, сверить даты. Даже тот неприятный кусок… с моейвладой. Да, они планировали встречу, но Торинск завалило циклоном; он сидел в своей заснеженной гостинице, она — в своей. Иначе для чего им было переписываться? Они мололи языками, намечали будущий роман, а тут как тут занудная жена: ты с кем это, ты где это, ты что. И роковая женщина свинтила. Просто так, нипочему. Не интересно. Поигралась в интернетовские жмурки, и прощай.

И чем яснее становилось Тате, что Паша только флиртовал, обменивался пошлыми намеками, придумывал очередной музей, но в реальной жизни никакой измены не случилось, а после их невыносимого разрыва он так и не пробился к этой владе, тем ей жальче становилось Павла, и себя, и общего заброшенного дома, где некому и незачем готовить, не о чем — и не с кем — говорить. И тогда она, давясь слезами, набрала мобильный Паши, хотя еще вчера была уверена, что никогда и ни за что. Пусть он говорит через губу, разве это так уж важно, главное, исправить общую ошибку и заново склеить их расколовшийся, непоправимо хрупкий дом.

Однако связи не было: абонент вне зоны действия сети. Тата позвонила по рабочему; не отвечает. Попробовала достучаться до приемной Шомера — отказ. И тогда она решила: надо ехать. Дождаться поздних полусумерек, предвестия белых ночей, накинуть на лицо платок, как паранджу, вскочить в машину, а там затемненные стекла. Взять с собой Пашин компьютер. Как повод. И в путь.

В ожидании верховного начальства Шомер похаживал гоголем; он милостиво улыбался всем, и областным чиновникам, и краеведам, и карликовым местным олигархам, и по-настоящему богатым москвичам. По-старинному, под ручку, прогулялся по двору с владыкой; шуганул испуганного дворника, ласково щипнул девчонок-подавальщиц. Девчонкам было неуютно в накрахмаленных халатах и платочках, их сдобные тела не умещались в отведенные размеры, но царя не встретишь в чем попало, и поэтому они смирялись, разглядывая пеструю толпу с презрительным подобострастием. Спутник Юлика в ярко-малиновых джинсах и пахучем шейном платке вызвал замешательство и восхищение: