«Муж царицы»
Шрифт:
– Да, да, заприте меня в четырех стенах! Лишите меня успеха, поклонников, всего! Нет-с, милостивый государь, этого не будет! Я для вас и так всем пожертвовала! Довольно-с! Дудки! Женились бы на кухарке, – у нее не было бы поклонников! Ваша жена актриса, вы не должны этого забывать! Я не позволю вам оскорблять меня вашими гнусными подозрениями! Артистке подносит букет поклонник таланта, – а он грязнит самыми скверными подозрениями мой маленький успех. И это муж? Что ж, по вашему мнению, ваша жена бездарность, что ей никто и букета поднести не может иначе, как со скверными целями? Мальчик от чистого сердца подносит букет…
– Да, помилуй, какой же он мальчик?
– Молчать! Кто бы он ни был! Я актриса, – у меня должны быть поклонники! Женитесь на кухарках.
Часто он по вечерам заходит ко мне.
– К вам можно, сосед? Я в одиночестве сегодня.
– Пожалуйста. А ваша супруга? На репетиции?
– Н-нет. У них сегодня небольшой артистический ужин. Рожденье чье-то. Все свои: артисты, пресса, кой-кто из поклонников. Знаете, сцена налагает свои обязанности. Мне как-то неловко. Все с мужем да с мужем. Это, действительно, ставит ее в несколько смешное положение.
– Конечно, конечно…
Он сидит у меня часов до двух, до трех.
И только в четыре, в пять, – я слышу за перегородкой стук двери и веселый женский голосок, который напевает: Уж я его п-пила, п-пила [5] , И д-до того теп-перь дошла…
– Тише, ради Бога! – уговаривает он ее вполголоса. – Теперь утро, сосед услышит!
– А черт с ним! Я замужняя женщина и была с товарищами! В этом нет ничего дурного!
И она уходит к себе, говоря пьяным голосом:
5
Уж я его пила-пила– слова из арии Периколы из одноименной оперетты Ж. Оффенбаха.
– Какое мещанство!
Как-то мы пошли с ним в буфет покурить.
– А Фитюлькина того… ничего себе! – ораторствовал на весь буфет какой-то франт в платье из магазина готового платья. – Я бы не отказался с ней поужинать.
– Худощава!
– Н-нет! С атурами [6] ! И с темпераментом баба! Это видно, что с темпераментом! Прошла, видно, огонь, воду и медные трубы! Пожила!
– Отойдем, здесь дует! – сказал он.
6
С атурами!– От французского tour – округлость. Здесь: с формами. «Мыслете»– название буквы «м». Здесь: неразборчивые каракули.
Мы отошли в другой конец буфета. Пожилой, солидный господин спрашивал у другого пожилого, солидного господина:
– А ездит ужинать?
– У Фитюлькиной, говорят, муж есть.
– Ну, это у них ничего не значит. На этот счет у них свободно!
– Пойдемте отсюда, здесь душно! – сказал он.
Как-то он не выдержал и «крупно поговорил» с рецензентом, хваставшимся чуть не связью с его женой.
Ей же пришлось ездить «тушить скандал». И я часов до пяти не спал из-за истерик за перегородкой.
– Вы хотите сделать меня басней всего города! Вы хотите, чтобы это обернули так, что вы устроили скандал за то, что он был недоволен моей игрой. Муж, который с кулаками требует, чтобы восхищались его женой! Вы этого хотите?
– Матушка, да ведь этот нахал, даже не будучи знаком, позволял себе…
– Мало ли кто и что говорит об актрисе. Нет актрисы, про которую бы не говорили. Но не обращают внимания. Женились бы на кухарке! О тех не говорят!
– Но ведь нельзя же…
– Вы хотите, чтоб этот франт подсадил шикальшиков? Чтоб мне сделали скандал? Вы этого хотите? Вам публика все равно. Плевать! А я завишу от публики!
Он встретился со мной за кулисами со сжатыми кулаками и разъяренным лицом:
– Вы не видали этого рецензентишку Вольдемарова? Вы читали гнусность, которую он написал про мою жену? Написать, что у нее для сильных ролей не хватает страсти! У моей жены не хватает страсти! У нее мало страсти! Она весь день плакала из-за этой рецензии! Это не рецензия, это черт знает что! Я ему все ребра переломаю! Вы не видали его?
– Видел.
– Где? Где?
– В… уборной вашей жены.
– Как? Что?
У бедняги опустились руки и ноги. Через полчаса я видел его с Вольдемаровым. Он жал Вольдемарову руку и говорил виноватым голосом:
– Вы меня, ради Бога, простите. Я тут давеча погорячился и говорил кое-что на ваш счет лишнее. Вы, ради Бога, не того… Моя жена поручила просить вас к нам завтра на чашку чаю. Вы, ради Бога, простите.
Вольдемаров говорил тоном поучительным и наставительным:
– Ради вашей жены, я готов простить вашу действительно некорректную выходку. На этот раз я вам извиняю. Но к мнениям прессы следует относиться с почтением, уважением.
– Господи, я и уважаю!
Вчера он влетел ко мне бледный, как смерть. На бедняге не было лица.
– Слышали?
– Что такое?
– Убежала! С банкирским сыном убежала! И я последний узнал об этом! Она не ночевала дома… С ней, надо вам сказать, это иногда случалось: засидится и останется спать у комической старухи. Но и утром нет. Я испугался, – думаю, больна. К комической старухе. Комическая старуха в театре. Я в театр, и вот записка.
Он подал и записку:
«Уезжаю. Не поминай лихом. Не вернусь. Adieu [7] . Вещи перешли в N-ск. Не твоя Лена Фитюлькина». Записка писана размашистым почерком. Какие-то «мыслете», а не буквы.
– Оказывается, вся труппа уж знает. Режиссёр, комическая старуха, кое-кто из товарищей даже и на вокзал провожали. Представьте…
Но тут вошел комик.
– Удрала? Поздравляю!
Мне прямо было жаль смотреть на бедного Ивана Ивановича.
– Именно поздравляю! Когда такие бегают, всегда поздравлять нужно. Мне только говорить не хотелось: конечно, не мое дело. Вы думаете, она с одним банкирским сыном. Фью-фью-фью!..
7
Прощай! (фр.).
Комик посвистал.
– Она и с Вольдемаровым, с рецензентишкой. Вы думаете, за что он ее хвалил? И с режиссёром с нашим. Знаем мы, почему пьесы для нее ставили! И с Сиволаповым с купцом. И военный тут один на двадцать восемь дней в отпуск приезжал…
Я кое-как выпроводил комика, но ввалился «драматический герой», пьяный по уставу своего рыцарства.
– Пот-терю понес?
– Уехала…
– Друг, поцелуемся! Собратья по несчастью. Но ты еще что! Ты только муж! А обмануть собрата по искусству! Товарища! Который душу, жив-вую душу ей отдавал! Ты понимаешь, душ-шу!