Чтение онлайн

Этот образ стоял перед ее мысленным взором, как предупреждающий об опасности знак. Он ассоциировался у нее непосредственно с Джеем, и она поймала себя на том, что безотчетно бродит по комнате в поисках его. Но, взглянув на картину, поняла, откуда шло это ощущение. Сначала она не придала значения тому, что черно-белая окраска сорокопута имеет треугольный узор. Воинственные прекрасные черно-белые птички. Яростные маленькие бойцы. Так называла их Уоллис, очарованная каким-то кровавым ритуалом. В голове у Софи невольно промелькнула мысль: «Не суждено ли и мне стать одним из этих жертвенных существ, пришпиленных к дереву?»

Страх заглушил все воспоминания. Когда, ничего не видя перед собой, она выходила из студии, ее сопровождал голос Уоллис. «Это Джей. Тебе придется поверить в это…»

Осмотрительная женщина руководствуется в жизни определенным набором непреложных правил. Было несколько таких правил и у Софи. Недостаточно проницательному человеку они могли бы показаться банальностями. Софи считала их самоочевидными истинами. Она даже делилась ими с детьми, чтобы побуждать их правильно вести себя в разных ситуациях. Ее любимым изречением было: «Если жизнь потчует вас лимоном, просто поморщитесь», — что вызвало у ребятишек в основном лишь смех.

Но новым своим правилом Софи едва ли стала бы делиться с детьми. «Никогда не отдавай своего сердца незнакомцу», — посоветовала она черному фетровому комку, который мяла в руках. Это была бейсболка, которую он купил ей у «Крутого Дэна». Она намеревалась выбросить кепочку в мусорную корзину в качестве символического жеста освобождения, но, как всегда, ее терзала нерешительность.

Надо смотреть правде в глаза: она была барахольщицей.

Ей понадобились годы, чтобы избавиться от других памятных вещиц, оставшихся у нее от жизни с Джеем. Все, к чему он прикасался, становилось драгоценным напоминанием, даже темные волоски на его волосяной щетке. Расставаться с его вещами означало расставаться с ним самим — мучительная процедура, от которой Софи испытывала чувство опустошенности, потерянности. Вероятно, поэтому, то, что у нее еще оставалось от Джея, приобретало особое значение.

На ее письменном столе красовалась коллекция иных бесценных сокровищ — подарков и сувениров. Санта-Клаус из молочного шоколада со следами крохотных зубов на животе, сумасшедший Ио-Ио — чертик на ниточке, которого, как считал Олберт, она любит так же сильно, как и он сам, и в стенном шкафу — пара огромных тапочек-гиппопотамов. Ребятишки копили свои пенни, чтобы купить их ей, потому что знали, как она любит животных.

Большинство людей подобно ее тетке называли это хламом, но Софи была не в силах расстаться ни с одной из этих вещичек. Она дорожила не ими самими, а теми чувствами, которые были с ними связаны. Она копила чувства. Добрые чувства.

— А эта вещь не годится, — замызганная и утратившая форму кепочка, казалось, воплощает все ее страхи и терзания, связанные с Джеем Бэбкоком, даже хуже — она вопиет о неразделенной любви.

Софи швырнула кепку через всю комнату и, когда та, вместо того чтобы упасть в мусорную корзину, угодила на кроватный столбик и повисла на нем, только беспомощно воздела вверх руки.

«Впрочем, зная себя… я бы все равно, наверное, пошла и выкопала ее из помойки», — призналась она себе.

Кроватный столбик казался вполне подходящим местом для выклянченного головного убора. Он вписывался в убранство комнаты, стиль которого Софи определяла как «готику карапузов». Она предпочитала удобные старомодные вещи, поэтому кровать ее была застелена стеганым лоскутным одеялом, которое она купила на распродаже домашних пожитков, а занавески сделаны из гофрированной тонкой ткани. Ворсистый ковер и белый плетеный спальный гарнитур Софи перевезла сюда из Большого дома.

Кровать с балдахином была ее святая святых и, наверное, самым особым предметом в комнате. Это была первая кровать, в которой она спала достаточно спокойно. На любой другой она до сих пор просыпалась в холодном поту и начинала искать, куда бы спрятаться.

Софи нахлобучила шапочку поглубже на столбик кровати, чтобы расправить. Та же сила, которая вмешалась и не дала ей избавиться от бейсболки, теперь заставила Софи напялить ее себе на голову.

В зеркальной дверце шкафа, стоявшего напротив кровати, отразился взъерошенный цыпленок в рабочем комбинезоне с бейсбольной кепкой на голове, из-под которой торчал расплющенный хвостик волос. Софи повернула бейсболку козырьком назад, и волосы исчезли вовсе. «А шапчонка-то все же еще ничего, — признала Софи. — Так зачем же ее выбрасывать? И его тоже?»

Человек несколько лет томился в тюрьме, Софи. Чего ты хочешь? Чтобы он был как Ганди? Занимался духовным самосовершенствованием? Ты сходишь с ума от того, что он страдает провалами памяти и вспышками неправедного гнева, который, в сущности, и неправедным-то не назовешь, поскольку он пытался защитить тебя. Быть может, это у тебя дырявая память?

Она вздохнула со стоном. Они правы, все они. Она просто спятила. У нее паранойя. Нет никакой причины, чтобы отвергнуть новый шанс воссоединиться с Джеем. Какие ей еще нужны доказательства, что он — ее муж? Он помнит такие подробности их отношений, о которых никто не мог ему рассказать. Он не только помнит о бейсболке, он знает о том, как они по-своему переписали табличку в аллее позади ресторана: «Влюбляться разрешено».

Ей следовало бы встретить его с распростертыми объятиями, радостно принять в свою жизнь и постель. Видит Бог, он кажется ей достаточно привлекательным. Когда он рядом, она буквально тает. Но это не имеет никакого отношения к химии. И никакого отношения к Уоллис, к «Бэбкок фармацевтикс» и ко всей этой семейной возне. Это касается только мужчины и женщины, которые были друзьями и любовниками. Это касается узнавания ими друг друга заново и попытки понять, смогут ли они вернуть то, что было утрачено. Речь шла о новом шансе, поняла, наконец, Софи.

Джей похвалил ее за самостоятельность, и это правда — она действительно самодостаточна. Но она так и не вышла из своей норы. Когда жила у тетки, пряталась под кроватями или в кладовках, теперь такой норой ей служила работа. Забота о детях отнимает все время, и даже мужчина, которого она выбрала, был ее собственным врачом. Куда уж надежнее!

Софи превратила себя в самообеспечивающуюся крепость. Но Джей Бэбкок хочет извлечь ее сердце из укрытия. Опять.

— Блейз! Ко мне!

Софи как раз перенесла в инкубатор последнего хомячка из нового помета, когда от входных ворот раздался бешеный лай ирландского сеттера. Новорожденные были недоношенными, и Софи старалась сделать все, чтобы они выжили. Однако что же привело собаку в такое возбуждение, почему она так яростно рычит? Поспешно устраивая малышей, Софи услышала звонок в дверь. Кто бы это мог быть?

Вихрем кинувшись в гостиную, Софи сразу же поняла, что привело сеттера в такое возбуждение. То же, что приводило в возбуждение ее саму, — Джей. Она увидела его через окно в нише. Он стоял у кромки тротуара возле седана, который, вероятно, одолжил у Уоллис, и, к своему ужасу, Софи поняла, что Блейз вот-вот кинется на него.