Чтение онлайн

Но Надя считала по-другому, она не хотела жертвы от него. Она отталкивала мужа, придумывала самые болезненные способы… Особенно вначале.

Николай понимал: Надя делает это от отчаяния. Но все, с помощью чего жена старалась отвратить его от себя, мало-помалу начинало работать. Вспомнить хотя бы случай с переодеванием Марии в ее юбку. Он едва не лишился чувств, когда за створкой двери гостиной из рифленого стекла он увидел… что жена ходит! Он чуть не разбил дверь, чтобы обнять Надю, поднять на руки и вопить от счастья. Но то был обман. Сцена едва не закончилась скандалом.

А крик, которым она оглушила его вскоре после этого?

— Они не твои дети, чтоб ты знал! Тебе незачем о них заботиться! Я сама! Уходи!

Тот крик даже не обидел Николая, но разозлил до крайности. Он собирался ответить, с языка приготовились соскочить слова: если бы не инвалидное кресло… До сих пор он обливается потом от ужаса, вспоминая… Но он удержался, выдохнул только два слова:

— Ты лжешь.

— Нет! Ты помнишь, я ездила в Финляндию… — не унималась она.

— Значит, — перебил он ее тогда, чувствуя, как покраснела даже шея, — ты хочешь сказать, это у вас семейное, да? Девочки — от твоего дяди, да?

Собственный хриплый смех до сих пор стоит в ушах. Она вспыхнула. Больно, ах, как больно у нее сжалось сердце, а пальцы с новой силой впились в бедро, он все заметил. Николай готов был вырвать себе язык. Но не мог совладать с собой, он двинулся на нее. Ударить?

Ее руки вынырнули из-под пледа, легли на поручни. Он увидел в этом жесте предупреждение.

— Ты лжешь, — выдохнул он снова и отступил.

— Нет. — Жена покачала головой, а пальцы, снова скрывшись под пледом, впились в колени, которые, понимал он, ничего не чувствуют. Пальцам, наверное, стало больно.

— Я докажу, что ты лжешь. — Он со свистом выдохнул.

— Неужели ты думаешь, что после генетической экспертизы мы останемся вместе? — Сердце билось быстро, словно хотело удушить его. — Тебе все равно придется меня оставить.

Только после Николай догадался, что Надя готовилась к этому выпаду. Может быть, репетировала с Марией — он поймал на себе сочувствующий взгляд безмолвной Надиной тени. При нем она почти не произносила ни слова. Надя пыталась найти то, что сильнее оттолкнет его. Она солгала о том, что теперь было для него самым важным в их жизни. О дочерях.

Николай помнит, как внезапно обмяк. Он увидел то, что Надя призывала его увидеть, а он упирался.

Он увидел перед собой… инвалида.

Надя поймала перемену в его глазах — наверное, в тот миг угас злой блеск. Она увидела печаль. Боль. Она не хотела, чтобы мужчина смотрел на нее такими глазами.

На самом деле до этого момента он видел в ней женщину, а потом — нет.

Чувство, возникшее в тот миг, ему было знакомо. С ним он уезжал из Дивногорска от родителей в последний раз. Он смотрел на них с палубы катера, увозившего его в Красноярск. Судно еще не набрало скорости, он отчетливо различал мать — отсюда она казалась худенькой девочкой с хвостиком на затылке, похожей на юную журналистку, прикатившую из Москвы. Отец с бородой — он, напротив, ощущал себя солидным охотником-промысловиком, после того как ушел из филиала НИИ, с должности мэнээса. Он добился желаемого — свободы.

Как будто что-то закончилось, думал тогда Николай. Но что? — спрашивал он себя. А то, что он уезжал от них, вот таких, навсегда. Потому что в следующий приезд они станут другими, и он тоже — другим. Каждую секунду все меняется, и все меняются. Для него это не просто слова, которые обычно произносят с легкой усмешкой. Теперь он знал непоправимый смысл этих слов. Еще вчера у него была жена Надя, которую он любил, которая любила его, а сегодня…

У него были дочери, которых они любили оба, а сейчас…

Николай словно стоял на зыбкой кочке посреди нескончаемого, топкого болота. Куда ни ступишь — везде трясина. Но самое страшное… нет, даже не страшное, скорее тягостное: они с женой оба — другие люди.

Надя сказала ему однажды:

— Когда я училась на биофаке, я писала курсовую работу о глубоководных рыбах. Знаешь, они не выживут в верхних слоях, точно так же, как мелководные — на глубине. Мы с тобой, Николай, теперь, как эти рыбы. Двое могут быть вместе только на одной глубине. Иначе — смерть.

Ей не жаль отпустить его. Жаль — его самого, понял он. Она не хотела, чтобы он остался один в чистом поле, как Надя говорила об одиноких людях. Она сказала, что заметит, когда он увидит ту женщину, которая может ему подойти.

Он смеялся, злился — какая самонадеянность. Но убедился: Надя знала, что говорит. Видимо, понял Николай, болезнь обостряет чувства. Она заметила в тот же день, когда он увидел Августу, что он встретил кого-то.

По его глазам, устремленным мимо нее? По возбужденному настроению? Или ответам невпопад на вопросы, на которые он отвечал всегда сразу и быстро? Может быть, по резкости, которую он позволял себе с ней после знакомства с Августой?

Она права, это следует признать — основой их брака была чувственность, жажда тела, игра тела, радость тела. Ничего такого больше нет и не будет.

Надя нашла журнал, который он взял на бензоколонке. Он знал, что искал там. Прочел весь, что-то смущало, вгоняло в краску своей неожиданностью, но больше — собственная реакция на новое для себя. Не зря говорят: самое возбуждающее средство — чтение эротических текстов.

Он примерил на себя все варианты возможных удовольствий и понял: ни один из них ему не годится. Он не сможет сделать с Надей то, что делают другие мужчины с другими женщинами. Как не мог купить себе резиновую Надю.

Николай не раз уверял ее: он помнит, что она нужна ему любая. Но он ошибался в самом себе. Нет, не любая. А только та, в которую он влюбился. Без жизни чувственной все, что раньше было ценным, поблекло, как золотое кольцо, которое он купил ей в подарок в лавочке для туристов в Арабских Эмиратах. Надя искупала кольцо в соленом море, и золото позеленело… Это правда.

Теперь, когда он совершил прорыв, как он назвал свидание с Гутей, Николай взглянул на свою жизнь иначе. Он увидел, что Надя говорит правду, он не нужен ей. Тогда зачем навязываться?