Чтение онлайн

В 1962 году журнал «Работница» с явным назидательным осуждением писал: «Среди мам распространено мнение, что брюки можно носить только дочерям. А разве мамы во время отдыха не катаются на велосипеде, не ходят на прогулки в горы, не играют в волейбол?» (Работница 1962в: 31). Это означало явную легализацию брюк, хотя и с частичным поражением в правах. Но важнее было другое обстоятельство – проникновение в советскую моду уже укрепившегося на Западе стиля унисекс, свидетельствующего об изменениях в гендерном укладе в СССР (подробнее см.: Клингсейс 2008). Своеобразные стадии этого процесса зафиксированы в ранних повестях В.П. Аксенова. В «Коллегах» подруга Зеленина Инна появляется в «узких серых брючках» лишь один раз, и то потому, что приезжает на велосипеде (Аксенов 2005: 17). Для героини «Звездного билета» Галки Бодровой черные брючки выше щиколотки и блузка на манер мужской рубашки, обязательно с закатанными рукавами, – почти привычный наряд, пригодный и для дороги, и для дружеского общения (там же: 231, 339). В повести «Апельсины из Марокко» стиль унисекс, непременной частью которого являются уже не просто брюки, а джинсы, вообще выглядит нормой женской одежды. В обыденной жизни Катя – жена геолога Кичекьяна и объект любовных переживаний Николая Калчанова и Сергея Орлова – «в толстой вязаной кофте и синих джинсиках, а на ногах, как у всех… огромные ботинки» (там же: 377).

В СССР джинсовый бум начался лишь во второй половине 1970-х годов. До этого, примерно с конца 1950-х годов, советские люди иногда позволяли себе надеть некое подобие джинсов – «техасы», производимые в странах народной демократии. Старшее поколение называло их брюками со швами наружу (Герман 2000: 266). «Техасы» носили в домашней обстановке, на отдыхе, иногда их рассматривали и как удобный вид рабочей одежды, но не более. А главное, их надевали пока только мужчины. В повести А.Н. Рыбакова «Приключения Кроша» (1960–1961) толстый и неуклюжий модник Вадим на практике на автобазе появился «в финских, очень узких, в обтяжку, прошитых вдоль и поперек белыми нитками». Писатель не удерживается от слов похвальбы в адрес джинсов: «Это хорошие удобные брюки, с множеством карманов». Однако внутренняя цензура все же заставляет А.Н. Рыбакова прибавить следующую фразу: «Но толстому Вадиму они были узки. Он в них не мог ни сесть, ни встать. Они даже не застегивались у него на животе» (Рыбаков 2007: 33). У более раскованного В.П. Аксенова главный герой «Звездного билета» Димка Денисов – это человек, на котором «штаны неизвестного… происхождения» – на самом деле черные джинсы (Аксенов 2005: 195). В середине 1960-х годов слово «джинсы» – «узкие брюки из плотной хлопчатобумажной ткани, прошитые цветными нитками» – лингвисты отнесли к неологизмам конца эпохи хрущевских реформ (Новые слова и значения 1971: 155).

Унисексуальность женских брюк в восприятии советских людей подмечена в эссе филолога Р. Фрумкиной. Она пишет: «Услышав, что нашелся портной, который готов сшить мне брюки (дамские брюки, кроме сугубо спортивных штанов, у нас не продавались), отец [профессиональный текстильщик на пенсии] не без решительности сказал, что пойдет со мной покупать материал. В отделе тканей ГУМа… отец довольно быстро остановил свой выбор на черном фрачном сукне (это не сукно, а шерстяная ткань особо высокого качества). Эти брюки я носила лет десять с осени до лета» (Фрумкина 2007: 225–226). Символичным выглядит и сам факт участия мужчины, в данном случае отца, в подготовке процесса пошива брюк и выбор для женской одежды сугубо мужского материала. Стоит отметить, что некоторые частные портные, на первых порах не рисковавшие сделать на женских брюках ширинку, использовали застежку «ланцбант» так называемого морского фасона. Это был ярко выраженный унисекс.

Одновременно в годы оттепели в Советском Союзе стал популярен материал, обладающий выраженной функциональностью и унисексуальностью, – синтетическая ткань «болонья», названная по имени итальянского города, где впервые было налажено ее производство. В СССР «болонья» появилась во времена хрущевских реформ. А.И. Аджубей вспоминал: «Он [Хрущев] стал активно принимать западных бизнесменов, заспешивших в Москву. Крупный итальянский промышленник… поставил нам первые заводы искусственных волокон. Так вошла в наш быт ткань „болонья“» (Аджубей 1989: 99). Она, вернее, плащи из нее, сразу стали дефицитом, предметом вожделения и фарцовки. Погоня за «болоньей» – химической химерой первой половины 1960-х годов – запомнилась и Е.Б. Рейну, купившему плащ цвета «жандарм» у одного из ленинградских фарцовщиков (Рейн 1997: 247). М.Ю. Герман посвятил этому, в общем-то банальному дождевику целый абзац в своих блестящих мемуарах: «А плащ „болонья“ стал более, нежели модой – эпидемией, мечтой, униформой художественной знати. Шелковисто синтетические, необычных оттенков – черно-лазурные, темно-коричневые с зеленоватым блеском, угольно-серые со стальным, дивного и простого покроя, они шуршали и переливались, утверждая высокое положение и стильность владельцев. Мне он так и не достался – его покупали только из-под полы в комиссионных и стоил он весьма дорого… А на Западе – гроши, и выпускались исключительно для защиты от дождя. А у нас „болоньи“, настойчиво носившиеся в любую погоду, трескались, портились и выглядели, вероятно, нелепо. Но мы вынуждены были жить по собственным кодам элегантности» (Герман 2000: 425). С неменьшим восторгом пишет о болонье Т.Е. Девиз: «Иногда мне даже жаль, что прошла мода на плащи „болонья“, так они были элегантны, украшали всех и очень подходили к нашей холодной переменчивой погоде. Кроме того, они были удобны: маленький пакетик помещался в сумке на случай дождя. Однако за красоту их у нас носили в любую погоду. Помню, что за каких-то несколько месяцев в начале 1960-х годов большинство граждан обоего пола оделось в плащи темно-синего, или темно-серого, или темно-коричневого цвета. При первом появлении импортная „болонья“ была символом богатства и жизненного успеха. Плащи были хорошо сшиты, с дополнительной отлетающей кокеткой на спине, под которой скрывалась сетчатая материя для вентиляции, погончиками, большими прорезными карманами и широкими поясами… К плащам прикладывалась маленькая косыночка, а у мужчин – беретик» (Дервиз 2011: 67–68). Скрупулезное описание «болоньи», приведенное в воспоминаниях Т.Е. Дервиз, подчеркивает унисексуальный характер этой одежды. Детали покроя женских и мужских плащей совпадали. Совершенно очевидно, что приверженность к «болонье» была одним из кодов элегантности как мужчин, так и женщин. Но полностью удовлетворить спрос на синтетические плащи в годы оттепели не удалось. Неслучайно на декабрьском пленуме ЦК КПСС 1963 года вновь заговорили о необходимости улучшить качество полимерных материалов, вискозных, капроновых и ацетатных волокон. Массовое производство «болоньи» наладили в СССР к концу 1960-х годов. Но мода – вещь изменчивая даже в условиях развитого социализма. Экономисты были вынуждены констатировать, что в 1971–1975 годах спрос на «болонью» резко упал.

В годы хрущевских реформ в пространстве советской повседневности возник и новый вид обуви унисекс. Произошло это в значительной мере благодаря внедрению достижений химии в быт. В условиях хронического обувного дефицита в СССР наиболее приемлемыми для осенне-зимнего времени были галоши, как простые, так и утепленные; в большинстве случаев их надевали на мужские и женские туфли, ботинки, валенки. Производство галош и бот казалось относительно отлаженным. Только один ленинградский завод «Красный треугольник» в конце 1950-х годов выпускал около ста артикулов резиновой обуви и постоянно усовершенствовал их. Летом 1955 года на предприятии даже начали изготовлять женские галоши без каблука на тонкой подошве. «Эти галоши, – как писала „Ленинградская правда“, – очень удобны в условиях резкой перемены погоды. Их можно носить с собой в кармане или в дамской сумочке» (Ленинградская правда 1955б).

Однако на рубеже 1950–1960-х годов галоши вошли в конфликт с остромодной в прямом и переносном смысле обувью. Газетчики сообщали: «Вкусы меняются – многие предпочитают теперь носить обувь с зауженным носком и тонким каблуком, а попробуйте найти галоши к ней!» (Ленинградская правда 1961в). В это время на «Красном треугольнике» попытались наладить производство женских резиновых галош с каблуком-шпилькой. Но началом конца более чем вековой жизни галош в городском пространстве стали решения в первую очередь майского пленума 1958 года об увеличении производства обуви из искусственной кожи в 2,3 раза, а на микропористой подошве – в 40 раз!! (КПСС в резолюциях и решениях 1971б: 327). Это был своеобразный ответ власти стилягам, которые в начале 1950-х годов уже носили обувь на светлой, чаще всего белой, микропоре, которую называли «манной кашей». Эта подошва действительно позволяла ходить в сырую погоду, не используя галоши. С конца 1950-х годов на микропоре, правда, более сдержанного цвета, стали ходить все – вступать в коммунизм в галошах казалось нелепым. Вершиной советского обувного искусства явились ботинки из прорезиненного войлока на толстой резиновой подошве, в быту из-за своей скучной рациональности получившие название «прощай, молодость». Разработана эта модель была в осенне-зимний сезон 1961/62 годов (Ленинградская правда 1962б). Боты были не слишком элегантные, но дешевые в сравнении с импортными утепленными ботинками и удобные. Д.В. Бобышев вспоминал друга своей молодости Володю Швейгольца, который совершенно серьезно заявлял: «Пока молодой, носи с юмором боты „прощай, молодость“, причем на размер больше: тепло и дешево и в гостях, легко скинув их, не натопчешь» (Бобышев 2003: 116–117). Серийное производство бот в мужском и женском варианте началось в 1963 году (Ленинградская правда 1963а). Это был еще один советский вариант обувного унисекса.

Размывание гендерных границ благодаря внедрению в советскую повседневность вещей в стиле унисекс способствовало и формированию новых идеалов женской привлекательности, отличных от прежних, сталинских. На смену помпезной представительности пришла спортивная деловитость. Это выразилось в появлении совершенно иных типажей актрис в советском кино: Татьяны Самойловой, Жанны Болотовой, Татьяны Лавровой, Инны Гулая, Анастасии Вертинской, Светланы Светличной и др. Интеллект и эротичный шарм являлись отличительной чертой их внешности. То же самое происходило на эстраде: взлет Эдиты Пьехи во многом определялся пикантностью ее внешности и иностранного акцента, а Майи Кристалинской – чарующим обаянием некрасивости, так характерным для западных певиц типа Эдит Пиаф. Ориентиры женственности, отрицающие плакатно-монументальные черты красавиц эпохи тоталитаризма, распространялись и на уровне частного пространства. В мемуарах и литературных произведениях шестидесятников часто встречаются описания «роковых женщин». И всюду прослеживается связь с западными канонами привлекательности, почерпнутыми из произведений Э. – М. Ремарка и Э. Хемингуэя: «Ася Пекуровская – …яркая, элегантная, с глазами, заведенными тушью за виски, раскованная, самоуверенная, привыкшая к поклонникам, дерзкая на язык. <…> В юности напрашивалось сравнение Аси с героиней романа Хемингуэя „Фиеста“ – Бред Эшли. Очень коротко, „под мальчика“ стриженная, своевольная и очаровательная» (Штерн 2005: 130–131). Литературные ассоциации, в данном случае с героиней Ремарка Пат («Три товарища»), возникают и когда читаешь описание внешности Галины Дозмаровой-Харкевич: «Неуправляемая копна каштановых волос, короткий, с намеком на курносость нос и большой чувственный рот. Представьте себе сигарету в углу этого чувственного рта, прищуренный от дыма серо-зеленый глаз, гитару в руках, абсолютный слух и низкий, хрипловатый голос, который сегодня назвали то ли сексапильным, то ли сексуальным. Кроме того… она обладала прекрасной спортивной фигурой (курсив мой. – Н.Л.)» (Штерн 2001: 42).

Особую притягательность унисексуальности во внешности женщины подчеркивал и писатель Ю.М. Нагибин, описывая почти декадентскую худобу жены драматурга и барда А.А. Галича Ани и ее умение носить удивительно идущие ей мужские вещи: «Она всегда помнила, что любимая героиня нашей юности, очаровательная и шалавая Брет из „Фиесты“ носила мужскую шляпу» (Нагибин 1991: 224).

О шарме прозападных «роковых красавиц» пишет и М.Ю. Герман, характеризуя облик своей первой жены следующим образом: «У нее, так мне казалось тогда, был профиль героини итальянского неореалистического фильма… она много и небрежно курила, говорила низким тревожным голосом» (Герман 2000: 300). Яркое описание некой Татьяны Стриженовой, женщины-вамп, но не из литературно-художественной, а из геологической среды, есть в мемуарах А.М. Городницкого: «О самой Стриженовой к тому времени в Туруханском крае ходили самые фантастические легенды. <…> Сама героиня оказалась худощавой и черноволосой, цыганистого типа женщиной с постоянной папиросой в углу сильно накрашенного рта и большой пиратской серьгой в левом ухе. Затянута она была в редкие в то время американские джинсы, заправленные в резиновые сапоги, и тельняшку с глубоким вырезом. На шее болтался свободно повязанный красный прозрачный платок-„андалузска“. На шее красовалась широкополая шляпа-сомбреро, а на правом бедре, на настоящем американском поясе-патронтаже, отсвечивал черной вороненой сталью шестизарядный „кольт“» (Городницкий 1999: 168–169). И это в начале 1960-х годов, в Туруханском крае! В цитате из воспоминаний А.М. Городницкого присутствуют сразу несколько деталей стиля унисекс, связанных как с видами одежды, к которым относятся джинсы, так и с особой манерой поведения.

Курение – новая стилистика поведения – в 1960-е годы становится непременной характеристикой привлекательной женщины. В ранних произведениях В.П. Аксенова эта деталь новой женственности прописана с особой тщательностью. Правда, в повести «Коллеги» (1959) девушки еще не курят. Но уже в «Звездном билете» ситуация меняется: « – Дайте мне сигарету, капитан, – сыграла Галя. – Ты уверена, что Брижит Бардо курит? – буркнул Димка и протянул ей сигарету» (Аксенов 2005: 229). А в «Апельсинах из Марокко» курящая женщина – это модный тренд: беременная Катя курит не только на домашних посиделках, но даже во время движения на мотоцикле!!!

Таким образом, уже в начале 1960-х годов в новых канонах женственности явно прослеживались элементы унисекса, которые проявляются в моде в периоды серьезных изменений гендерных отношений в обществе. Изменились и каноны мужской привлекательности, которые легче всего продемонстрировать на примерах внешности киноактеров. В период сталинского гламура превалировал типаж блондинов с широкой улыбкой и атлетическим сложением в духе Сергея Столярова, звезды фильма Г.В. Александрова «Цирк», или сладко-сентиментального Сергея Лемешева. Вторая половина 1950-х годов выдвинула в качестве секс-символа образ обаятельного рабочего парня и соответствующий типаж – Николая Рыбникова, Юрия Беляева. Одновременно сформировался стандарт нервной мужской красоты: его представляли Олег Стриженов, Василий Лановой, Вячеслав Тихонов. В шестидесятые годы стал популярным тип мужчины – интеллектуала, не боящегося быть смешным, одновременно циничным и сентиментальным, и тем самым особенно привлекательный – Иннокентий Смоктуновский, Алексей Баталов, Олег Даль, Александр Демьяненко. Чрезмерная брутальность казалась ненатуральной, как и плакатная красивость.

Однако советский унисекс не был полным аналогом западного, в рамках которого формировался новый действительно «бесполый» стиль одежды и поведения. В СССР в 1960-е годы, скорее, развивался процесс маскулинизации женщин и интеллектуализации внешности мужчин. Но и это явление было свидетельством либерализации советского общества и его гендерного уклада.

Исторический материал, собранный и обобщенный в книге, конечно же, подтверждает корректность предложенной социологами модели гендерного уклада, существовавшего в СССР в 1950–1960-х годах. Совершенно бесспорно утверждение о том, что именно государственная политика определила стилистику взаимоотношений мужчин и женщин в условиях десталинизации и либерализации советской социально-политической системы и, главное, структур повседневной жизни. Более того, властные инициативы в начале оттепели опережали общественные устремления основной массы населения, энергия которой была пока сосредоточена на поисках стратегий выживания в условиях тоталитарной гендерной системы. Самые судьбоносные решения, касающиеся взаимоотношений полов в десталинизирующемся обществе, были приняты до ХХ съезда КПСС, объявившего о развенчании культа «вождя всех народов». К их числу относятся, например, Указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 24 октября 1953 года об отмене запрета на браки советских граждан с иностранцами; постановление Совета министров РСФСР о возвращении к системе совместного обучения мальчиков и девочек в средних школах (апрель 1954 года); Указ Президиума Верховного Совета СССР об отмене запретов на аборты по собственному желанию женщин (ноябрь 1955 года). Это была не только «ограниченная либерализация гендерной политики», о которой пишут социологи (Здравомыслова, Темкина 2003a: 314). По сути дела, на фоне деструкции тоталитарной системы в СССР происходило восстановление демократических начинаний 1920-х годов, когда советский гендерный уклад был, несмотря на некоторую эпатажность, самым прогрессивным в мире. Законодательные инициативы власти в одинаковой степени касались представителей обоих полов. И те и другие явно выиграли от введения совместного обучения мальчиков и девочек в средней школе. Отмена запретов на аборты внесла элементы свободы в интимную жизнь, предоставив женщине возможность выбора стратегии своей репродуктивности и оградив мужчину от опасности уголовной ответственности за якобы «склонение» к совершению искусственного выкидыша. Расширение производства контрацептивов и изменение позиции власти по отношению к проблемам предохранения в значительной степени меняло стандарты сексуальной жизни в целом. И мужчин и женщин в равной степени затрагивали государственные инициативы, направленные на либерализацию процедуры развода в советском обществе, и попытки исправления асимметрии в системе советского родительства. Под воздействием внедрения в быт достижений химии и техники менялись, правда, с определенной долей специфики, внешние каноны представителей обоих полов. На смену тяжеловесной женственности и гиперболизированной мужественности пришли спортивная легкость, деловитость и дозированная сексуальность, культ не столько антиженственности и грубой силы, сколько интеллекта и физического совершенства, что было уже присуще западным ориентирам привлекательности. В то же время так называемая «эрозия образа работающей матери» явно усиливалась благодаря «химизации» одежды, увеличению производства косметических средств, изменению принципов «высокой моды» и системы производства ширпотреба. В области же формирования нового канона маскулинности государственные начинания отставали от бурно меняющихся общественных представлений, основанных уже на гендерных парадигмах, свойственных мировому сообществу. Преобразование практик мужской самопрезентации стало во многом результатом саморазвития генерации мужчин времени десталинизации.