Чтение онлайн

Иногда, когда они с Эллисон обсуждают в его присутствии, скажем, духи, Анна задумывается, считает ли Фрэнк их болтуньями или ему кажется, что они ведут себя слишком развязно? Своих детей у него нет. Он двадцать девять лет прожил в браке с женщиной, которая то ли была психически нездорова, то ли просто обладала несносным характером (мать так редко и неохотно рассказывает о ней, что Анна не может определить более конкретно), но четыре года назад он овдовел. «Он немного стеснительный», — как-то сказала мать, но Анна в этом сомневается: если мужчина мало говорит, это еще не означает, что он стеснительный. Главное, что Фрэнк богат. Одно это, если вдруг обнаружатся какие-нибудь психические отклонения, может служить доказательством того, что брак с ним для матери Анны в любом случае станет шагом в сторону лучшей жизни. Если все нормально, почему бы не выйти замуж за богатого мужчину? (Где-то, думает Анна, какая-нибудь более опытная женщина в эту же секунду задает тот же вопрос, только формулирует его умнее.) Теперь, по крайней мере, есть уверенность, что в обозримом будущем ее мать сможет носить розовые плиссированные брюки и свои любимые мягкие светлые кардиганы, по праздникам будет готовить фетучини альфредо с креветками (это ее коронное блюдо). Дело не в том, что мать Анны такая уж меркантильная, просто Анна не уверена, знает ли она, что от жизни можно хотеть чего-то другого. А во Фрэнке есть нечто такое, что дает повод тому, кто рядом с ним, чувствовать себя спокойно. Анна подозревает, что это частично объясняется его деньгами. У нее складывается такое впечатление, что, если возникнет необходимость, он сможет решить многие проблемы. Например, если бы она (или Эллисон) чем-то отравилась и нуждалась бы в срочной госпитализации или если бы кого-то из них задержали за вождение в нетрезвом состоянии, он, скорее всего, легко справился бы с ситуацией. Вероятность того, что такое может произойти, практически равна нулю, но если бы это действительно случилось, Фрэнк, пожалуй, не стал бы отмахиваться от проблемы, а попытался бы решить ее без лишних разговоров и выяснения причин. К тому же Фрэнк, похоже, не стремится никому ничего доказывать. Его можно назвать совершенно неконфликтным человеком. Даже то, что он отвозит миссис Дейвс домой, Анна воспринимает как хороший знак для брака Фрэнка и ее матери. Судя по всему, он не считает, что на правах молодожена может всю ночь просидеть дома и не отходить от жены, чтобы окружающие посчитали его таким человеком, который всю ночь не оставлял свою супругу ни на минуту.

Фрэнк включает радио, настроенное на государственную радиостанцию, и салон наполняется звуками негромкой классической музыки.

— Миссис Дейвс, вам не холодно? — вежливо осведомляется он. — Через пару минут станет теплее.

— Мне всегда холодно, — заявляет миссис Дейвс. — Можете разогреть свою печку хоть до девяноста пяти градусов, я все равно не согреюсь.

— Знаете, а я рад, что вы смогли приехать к нам на свадьбу, — говорит Фрэнк. — Для Кэтлин это было очень важно.

Анне миссис Дейвс никогда особенно не нравилась, но мать Анны действительно придавала ее присутствию большое значение, видя в этом символическое благословение их союза старшим поколением.

— Удивительно, как Кэтлин удалось сохранить фигуру, — говорит миссис Дейвс, повернув голову влево на девяносто градусов. — Вам, девочки, наверняка приходится следить за тем, что вы едите, но твоя мать, Анна, никогда не была склонна к полноте. По-моему, Эллисон поправилась с тех пор, когда я видела ее в последний раз.

— Эллисон беременна, — объясняет Анна, и в этот момент Фрэнк покашливает. Может быть, он пытается подавить смех (если это так, то, значит, он чувствует то же, что и Анна), а может быть, ему в рот просто залетела пылинка. — Она должна рожать в мае, — добавляет Анна.

— Надеюсь, никаких осложнений у нее не будет. Чем старше становишься, тем труднее рожать.

— Ей всего лишь двадцать девять.

Миссис Дейвс сдавленно смеется:

— Это не так уж мало. Когда мне исполнилось двадцать девять, у меня уже было четверо ребятишек. Но вы, современные девушки, конечно, думаете о другом: карьера, дела.

«Да пошла ты, старая кошелка!» — думает про себя Анна, но не зло, даже как-то спокойно. Вообще-то, Анна считает себя виноватой в том, что ей не нравится эта восьмидесятидвухлетняя старуха. Вид физической слабости миссис Дейвс пробуждает в ней чувство стыда за свои мысли в ее адрес, но когда она разговаривает с ней дольше одной минуты, то сразу же вспоминает, отчего эта антипатия: миссис Дейвс всегда жалуется и критикует каким-то приподнятым тоном, как будто давая понять, что лишь благодаря своему добродушному нраву она может мириться с недостатками других. Старуха никогда не расспрашивает Анну о ее делах, да и сама редко говорит, но при общении с ней чувствуется, что она ждет от собеседника внимания. Анна знает, что некоторые люди (например, Эллисон) считают, что нельзя судить человека, которому за восемьдесят, по тем же критериям, что и молодых, поэтому Анна никому не рассказывает о своей нелюбви к миссис Дейвс. К тому же миссис Дейвс не настолько брюзглива и ворчлива, чтобы ее можно было однозначно записать в старые маразматички.

— Скажите, миссис Дейвс, — говорит Фрэнк, — у вас дочери или сыновья?

— Два сына и две дочери, и, поверите ли, все они живут в Калифорнии. Все четверо.

«Да верю я, верю», — думает Анна и отключается, перекладывая всю тяжесть разговора со старухой на Фрэнка, хотя, очевидно, мать отправила ее с ними вовсе не для того, чтобы следить за дорогой, а чтобы как-то скрасить общение Фрэнка с миссис Дейвс.

Миссис Дейвс живет в пятнадцати минутах езды от квартиры матери Анны, в парковом районе, где большинство домов с дороги не видны. Нужно проехать четверть мили между деревьями, чтобы увидеть ее дом, естественно большой, но старомодный, с покрытой гонтом крышей, не похожий на современные кричащие сооружения. Миссис Дейвс прерывает рассказ о своем покойном муже (она называет его доктор Дейвс) и о том, как он любил наблюдать за птицами, и говорит Фрэнку, где нужно свернуть, чтобы попасть на подъездную дорогу к ее дому. Анна смутно вспоминает, что когда-то, довольно давно, она приезжала сюда на день рождения одного из внуков миссис Дейвс, которого привезли из Калифорнии. В тот вечер показывали фокусы. И хотя Анне было не больше шести или семи лет, она помнит, что ей тогда казалось странным ехать на день рождения к мальчику, которого до этого она ни разу в жизни не видела.

В доме совершенно темно. На свадьбу миссис Дейвс забирали Эллисон с Сэмом, и Анна раздраженно думает, что они могли бы оставить зажженной хотя бы одну лампу. Фрэнк предлагает Анне помочь миссис Дейвс выбраться из машины на мощенную кирпичом дорожку, которая ведет к парадной двери, а он сдаст на несколько футов назад и осветит фарами путь. Анна выходит из машины, открывает дверь и протягивает правую руку миссис Дейвс. Та опускает ноги на землю, хотя правильнее было бы сказать, погружает каблуки в снег, потому что дорожку, похоже, никто не чистил. (Эллисон и Сэму тоже, наверное, пришлось заниматься чем-то подобным, но Сэм, должно быть, управился минуты за три.) Миссис Дейвс берется за руку Анны, и Анна чувствует, как старая женщина рывком поднимается на ноги. Когда она оказывается рядом с ней, Анна ощущает запах не чеснока, как говорила Фиг, а духов с приятным ароматом сирени. Анна наклоняется, чтобы закрыть дверь машины, и Фрэнк отъезжает назад. Проходит всего несколько секунд после того, как захлопнулись двери машины, а миссис Дейвс и Анна уже стоят одни во власти ночи. В душе Анны просыпается первобытный страх темноты. Все вокруг кажется черным: дом, деревья, небо. Тьма словно бы украдкой наблюдает за ними, не придавая значения их страху и незащищенности, или, наоборот, выслеживая того, кто послабее. Даже когда Фрэнк останавливает машину и идет к ним, волнение Анны рассеивается ненамного. Они продвигаются мелким шагом, как и тогда, когда выходили из дома матери, только теперь Анна ведет миссис Дейвс.

— Если вы дадите мне свои ключи, миссис Дейвс, — учтиво произносит Фрэнк, — я смогу пойти вперед и открыть вам дверь.

Какое-то время они стоят на дорожке, пока миссис Дейвс роется в сумочке. Ключи у нее подвешены не на цепочку, а на коричневую кожаную полоску, которая, подобно книжной закладке, украшена бирюзой, красной и черной. «Надо же, миссис Дейвс, — думает Анна, — вы так любите этнические мотивы!» Проблема с объяснением, какой из двенадцати или около того ключей подходит к одному, а какой к другому замку, приводит к тому, что, когда Анна и миссис Дейвс доходят до двери, она все еще не открыта.

— Дайте мне, — недовольно ворчит миссис Дейвс, но сама возится не меньше четырех минут. — Вы все перекрутили вверх ногами, и я теперь не могу определить, где верх, а где низ, — говорит она.

За это время Фрэнк и Анна успевают несколько раз переглянуться. Сначала он посмотрел на Анну, вскинув брови, а затем грустно улыбнулся. Это отнюдь не нетерпение, догадывается Анна, просто он так выражает сочувствие миссис Дейвс.

Наконец дверь открыта. Фрэнк нащупывает на стене выключатель, загорается свет, и они видят перед собой прихожую, деревянный пол которой устилает восточный ковер. Направо от входной двери стоит бюро из красного дерева, а над ним висит зеркало. Слева находится лестница с полированными перилами. Прихожая выходит в гостиную, стены которой увешаны полками. Гостиная забита старой, но симпатичной мебелью: белый диван, несколько больших кресел, обшитых тканью в цветочек, столы с мраморными краями, кофейный столик с фарфоровой пепельницей и серебряная ваза без цветов. Кроме того, в комнате есть плазменный телевизор и футах в шести от него стоит коричневое раскладное кресло фирмы «Ла-зет-бой».

— Проводить вас наверх, миссис Дейвс? — спрашивает Фрэнк. — Прежде чем уехать, я бы хотел убедиться, что вы нормально устроились.

Анна обводит глазами лестницу, пытаясь увидеть самоподнимающееся кресло, но, увы, его там нет. Со слов матери Анна знает, что миссис Дейвс всегда отказывалась от помощи домработницы, которая приходит сюда три раза в неделю. Мать Анны упоминает об этом каждый раз, когда заходит разговор о старухе: миссис Дейвс «не собирается продавать этот огромный дом, который на самом деле ей не нужен»; миссис Дейвс «даже не хочет завести ночную сиделку, которая сидела бы себе внизу, не попадаясь хозяйке на глаза»… Вот уже несколько лет мать Анны один или два раза в неделю привозит миссис Дейвс еду, немного печенья или пинту супа например. В общем, такое мизерное количество, что Анне кажется, что ради этого не стоит и возиться. Или даже хуже того — что мать просто отвозит ей остатки, хотя на самом деле она ездит за продуктами в приличный гастроном. Но сейчас, представляя себе, как мать приезжает сюда, Анна понимает, почему она никогда не привозит сразу много еды. Теперь ей понятно еще и то, почему ее мать не раздражает огромный живот Фрэнка.

— Вам, наверное, уже нужно возвращаться домой, чтобы там не подумали, что вы попали в снежный занос, — говорит миссис Дейвс.

— Нет-нет, мы совсем не спешим, — уверяет ее Фрэнк. — Может быть, вам сделать чаю? Я, правда, не знаю, захотите ли вы пить чай на ночь.

— Чего бы мне на самом деле хотелось выпить с той самой минуты, когда мы выехали, так это стакан воды. Утка была ужасно пересолена. А ты, Анна, это заметила?

— Нет, мне утка понравилась, — ответила, пожимая плечами, Анна.

— Вообще-то, я утку не ем. Если хотите воды, проходите сюда.

Еще одно медленное перемещение, на этот раз через прихожую и в кухню. Анна думает, что линолеум в красно-белую клеточку на полу, холодильник с закругленными углами и раковина, наверное, родом из пятидесятых годов. Хотя, возможно, из сороковых или шестидесятых. Когда миссис Дейвс закручивает кран над раковиной, Анна замечает, какое абсолютное спокойствие царит в этом доме. Единственный шум здесь производят они сами. Миссис Дейвс достает чистые широкие стаканы в крупный оранжевый горошек, который уже изрядно выцвел. Льда она не предлагает, и они втроем, не присаживаясь, начинают пить тепловатую воду. Тишина такая, что слышен каждый глоток. Анна понимает, что ей действительно хотелось пить. Она смотрит (сначала подозревая, что это может случиться, а потом наблюдая, как это действительно происходит), как миссис Дейвс ставит свой стакан на самый краешек сливной полки у раковины. Две третьих дна стакана, не имея опоры, зависают в воздухе, словно на краю обрыва, потом стакан падает на пол и разбивается вдребезги.