Чтение онлайн

И они направились к шоссе. Путь предстоял неблизкий.

Они голосовали редким проезжавшим легковушкам без особой надежды, понимая, что их странная троица выглядит подозрительно в три часа ночи на шоссе, с обеих сторон которого — густые кусты. Никто не останавливался. Возможно, думал писатель, я тоже так поступил бы на их месте. Обижаться нечего. Ладно, все это неважно. Главное — девочка не больна. Через час будем у тещи, выспимся, отдохнем…

Машины с визгом проносились мимо, освещая их ярким светом фар и снова погружая во тьму. Но небо на востоке уже розовело.

Женщина чуть отстала с тяжелыми сумками и посмотрела сзади на своего мужа.

Писатель шагал прямо, суровый и счастливый, крепко прижимая к себе дочь. Дорога терялась во мгле. В. знал, что так они могут идти очень долго, у них хватит сил и терпения. Да, тяжело, но они сметут все преграды. Беды и несчастья убегут прочь, завидев их дружную троицу. И семья благополучно доберется домой.

Женщина подняла лицо к ночному небу. Там звезды нежно задрожали, растеклись кляксами и сделались солеными на вкус.

— Ну чего ты там? — спросил В., обернувшись. — Устала?

— Ничего, иду, иду, — сказала жена, догоняя его. Хорошо, что лица в темноте не видно.

И все-таки их подобрали, когда они уже перестали надеяться. Новенькая «семерка», бухающая аудиобасами, словно тяжелой артиллерией, в ней парень-качок с симпатичной девушкой. Залпы временно прекратились, было объявлено перемирие. Вам куда? Да нам, вообще-то, в дрзоую сторону. Далеко? Далековато… Ну садитесь, подбросим, что же вы будете ночью с ребенком-то… Спасибо, только нам правда в другую сторону и далеко. Садитесь, садитесь. Куда едем? Ну… к цирку. Да-а… действительно. Ну что ж, потеряем полчаса, не страшно. Ребята, у нас денег только полтинник. Хватит? Да какой там полтинник, ни к чему… Нет, так не пойдет. Хотя бы пятьдесят мы сможем вам заплатить. Ладно, раз уж вы так настаиваете. Как же вас угораздило в таком месте и в такое время?.. Мы в больницу ездили, это был какой-то ужас, доктора… Знаю, знаю, у меня у самого трое, младшему сегодня месяц исполнился… Ну, поздравляем! Здорово! Молодцы — в наше-то время троих поднять. Да это не мои, засмеялась девушка, я здесь ни при чем. Я сразу понял, как только вас увидел, что вы из больницы, сказал водитель. Неужели так плохо выглядим? А я еле удержался, чтобы морду доктору не набить, есть там один такой… Иногда нужно не сдерживаться. А я вообще не хожу с детьми к докторам, жену посылаю, а то как бы чего не вышло. Не могу на это смотреть.

Там дальше по дороге ремонт, лучше объехать двором…

Все, ребята, вот здесь. Спасибо, выручили нас. Хорошие вы люди. Спасибо. Да ну что же, бывает. До свидания. Счастливо добраться.

Девочка помахала рукой исчезающему за поворотом «жигуленку».

— Бибика ту-ту! — очень серьезно сказала она.

Родители стояли по обе стороны от нее. Дождались, когда машина скроется, подхватили ребенка, сумку и из последних сил потащились к подъезду.

— Вот видишь, — сказал водитель своей спутнице, — пора тебе, девушка, замуж, хватит по клиентам ездить. Вон как на ребенка-то смотрела…

— Денег подзаработаю еще, — сказала она, — и выйду. А так, без денег, кто меня возьмет?

— Всех денег не заработаешь, — сказал водитель, — возьмут, у тебя ведь все на «пять» — и личико, и фигурка. Да и я бы взял, если бы не семья…

— Ну, ты еще про любовь мне сейчас заговори! Гляди лучше на дорогу да поторапливайся, и так опаздываем. А то отменят заказ…

— Да нет, какая любовь, — сказал водитель. — Просто все должно быть по-человечески, я правильно говорю?

— Правильно, правильно.

— А что это ты там пишешь?

— Да вот, мне интересная строчка в голову пришла, пока я на этих ребят смотрела.

— Какая строчка? — спросил водитель.

— Ну, стихи.

— А, я и забыл, ты же у нас поэтесса! Что за строчка-то?

— Напишу стихотворение целиком, тогда и прочитаю, а пока нельзя — не сбудется, — сказала девушка.

— Слушай, а ты настоящие стихи пишешь, или так — любовь-морковь?..

— Ну, не знаю… я зимой послала несколько штук в Москву, в Литературный институт на конкурс. Теперь приглашают поступать, говорят — очень оригинально.

— Так езжай, поступай!

— Может, и поеду — если шеф отпустит.

— Да ты ему уже столько заработала! Есть у него совесть, в конце-то концов? Хочешь, я с ним поговорю, — горячился водитель, — не век же тебе по клиентам ездить…

Часа через два она вышла из квартиры, медленно спустилась вниз по лестнице. Водитель ждал ее, сидя в машине с открытой дверцей. Он смотрел, как идет она этим розовым прекрасным утром по гладкому асфальту, осторожно переставляя ноги в туфлях на остром каблучке — и ничего не чувствует. Ничего совсем. Почти полная отключка… Ушла бы мимо, если бы он не окликнул.

Давай покурим, сказала и села рядом, он предусмотрительно открыл дверцу. Курили молча. Он-то уже накурился, глотал дым почти без удовольствия.

В это время шел по любимому городу самозваный фотохудожник Витя; Витя был одержим ловлей мгновений, он на этом повернут был по-крупному, но в его сеть редко попадались хорошие кадры. Это значило лишь, что надо больше ходить и смотреть, вот он и ходил, и высматривал.

На этих двоих в тачке сначала он не обратил внимания, хотел уже мимо, но, мазнув взглядом по лицу женщины, мгновенно включил тормоза. Остановился напротив, с висящим на груди тяжелым «Киевом» (единственная его ценная вещь, дороже ничего в жизни не имел), уставился жадно. Чего тебе, мужик, спросил водитель. Витя нетерпеливо щелкнул на него пальцами, он видел лишь женщину. Разрешите вас сфотографировать, попросил ее дрогнувшим голосом — а вдруг откажет. Зачем, спросила она, даже не глядя на него, не понимая, что та кое вокруг. У вас лицо совершенно необыкновенное, сказал Витя, и так странно освещено сейчас… Это мгновение нельзя упускать. Она подняла голову, лицо четче проступило сквозь волосы, словно разошелся тяжелый театральный занавес. Вот так, вот так, яростно зашипел Витя, отскакивая и взводя затвор. Успел сделать несколько кадров, прежде чем это выражение начало изменяться, растворяться. И, бормоча какие-то неловкие извинения, попятился задом, свернул за угол, побежал — деловито, со всей скоростью, какую мог развить, но и в то же время нежно прижимая к животу фотоаппарат, беременный сегодня лучшим в его жизни снимком.

Догнать его, спросил водитель женщину. Брось, зачем. Она махнула рукой, несколько оживляясь. Может, ему повезло. Поехали.

Дома, согнувшись над ванночкой и жадно глядя, как из небытия проявляется лик, Витя решил, что никуда этот снимок посылать не будет, он только его. Повесил фотографию на лучшем месте в своей нищей убогой комнатенке, и там она провисела еще долгие годы, пока Витя не умер, и новые жильцы вынуждены были содрать ее вместе со старыми обоями, хотя и очень жалели об этом. А негатив куда-то затерялся.

Писатель проснулся часов в девять утра (хотя думал, что не встанет раньше полудня — была суббота, можно расслабиться). Девчонки сладко посапывали рядом с одинаково приоткрытыми ртами. Он осторожно перелез через них, босиком прошлепал на кухню, налил холодной воды в высокий бокал и, сначала жадно-быстро, а потом уже смакуя каждый глоток, напился и подошел к окну.

Небо было чистое и синее, и на фоне этого неба, весь облитой солнечным воздухом, тучился, купался в утренней прохладе клен, расправивший свои ветви и расчесавший листья, гордый и улыбающийся, абсолютно неподвижный, как памятник самому себе. Золотым метеором в солнечном свете мелькнула тяжелая муха.

Быть кленом, подумал писатель. Стоять вот так, подряд много лет на одном месте. Знать все вокруг до последней пылинки. Давать тень. Предупреждать об опасности. Наводить скуку осенними заломленными ветвями. Радовать глаз свежей резной листвой…

Не отрывая глаз от чудесного видения, он нащупал лежавшую на холодильнике старенькую губную гармонику — трофейное дедово наследство. Вдохнул поглубже, поднес ко рту… Очень-очень тихо, так, чтоб девчонки не проснулись, извлек несколько победных нот — и рассмеялся. Так, так. Хорошо. Но, наверное, октавой выше. А ну… Да, вот так совсем прекрасно.