Чтение онлайн

— В следующий раз, — сказал он мне, — ты сразу заказывай женщину в теле. А то прислали какую-то швабру — подержаться не за что.

— Кончил — значит, кончил, — сосредоточенно копаясь в сумочке, заметила «швабра».

— Все нормально? — спросил ее охранник.

Она махнула рукой — поехали.

Когда дверь за ними закрылась, мой друг спросил:

— Она хоть не страшная была? В смысле, морда-то?

— На один-то раз — как раз.

— Я так и думал. На кого похожа?

Трудный вопрос. Физиономия девки была незамысловатой, что-то такое общее, подходящее под определение «третий сорт еще не брак». Трудно было подобрать кого-либо похожего на нее, и в то же время легко. Но мой друг хотел от меня совсем иного.

— Помнишь, у нас в школе Будникова училась? Вот на нее чем-то. Но маленько пострашнее.

— А может, ты просто не узнал? Может, она и есть?

— Вряд ли. Я слышал, она сейчас где-то бухгалтером…

— Небольшой приработок, — усмехнулся мой друг. — А если это еще и приятно, какая женщина откажется?

Я через силу издал смешок.

Вспомнил, как все случилось.

Его приставили ко мне в ученики. Я удивился — рановато мне кого-то учить, да и не хочется совсем. Но никто не спросил моего согласия, и все равно мне нужен был подсобник. Сварщику работать с подсобником удобнее. И есть даже такое правило — одному не работать. Это чтобы было кому оттащить и откачать тебя в случае чего. Но у нас все плевали на это правило. А тут вдругспохватились…

Стали мы работать вместе. Он смотрит, учится. Я снисходительно поясняю, что и как. Я учитель, он ученик. Но был и другой уровень отношений. Оба мы читали одни и те же книги, смотрели фильмы. То есть интересы совпадали. Я даже на работу стал ходить без отвращения — было теперь с кем поговорить. И эти восемь часов в день не пропадали зря.

Вообще-то мы учились в одной школе, но в разных классах, и тогда знакомства не свели. А теперь вот неожиданно приоткрылась завеса.

Мы даже начали ходить друг к другу в гости. Чаще он ко мне. Я только потом понял: жена моя ему нравилась. А так ходил и ходил, почему бы нет. Выпивали, естественно. Отмечали великое множество праздников. Как-то на Восьмое марта набрались хорошо, он пригласил танцевать мою жену, я — его подругу. И слишком уж тесно он к ней льнул, этого нельзя было оправдать даже выпитой бутылкой. Вот тут до меня и дошло, почему он ко мне зачастил. А я-то, дурак… Хотя этот инцидент сразу же свели к шутке, и мы посмеялись все вместе (он вообще любил шутить, разыгрывать, настроение человека чувствовал очень тонко, я всегда этим восхищался и был одно время даже очарован), но…

Нехорошее чувство осталось после этого праздника. Я затаил обиду. Тут еще жена стала масла в огонь подливать: мол, Виктор то да Виктор се, и денег у него не в пример больше, и общительный он. Не как я…

Да, он был яркой личностью. Впрочем, почему был?.. Одевался всегда безупречно, в неглаженых брюках из дому ни разу в жизни не вышел, прикуривал только от золотой зажигалки, которой, кстати, весьма гордился — выиграл ее у кого-то на спор, что пройдет по самому краю крыши семнадцатиэтажного дома… Он никогда ничего не боялся, лез в драку первым, был уверен, что родился в рубашке или кто-то его заговорил от несчастий. Я долго не понимал, зачем он вдруг бросил свою благополучную фирму и устроился к нам. Он говорил: мечтаю научиться работать своими собственными руками, а не только головой. Потом до меня дошли слухи о какой-то нехорошей истории. Репутация была испорчена, и двери других фирм закрылись перед ним навсегда.

Подруг Виктор менял довольно часто, они все были от него без ума. Такой вот славный рубаха-парень, и на его фоне я, конечно, смотрелся бледно.

В общем, начались у меня в семье из-за него нелады. Я зубами скрипел от внезапно пробудившейся ненависти, но пока ничего не делал, надеясь, что неприятности как-нибудь сами собой пройдут — мало ли, бывает же черная полоса в жизни. В это время все и произошло.

Как-то послали нас резать старую вентиляцию в цеху, где шел капитальный ремонт. Там уже все станки были сняты и убраны, одни только голые стены да несколько железных бочек рядом с тем местом, где нам предстояло резать. Я обсмотрел там все и говорю Виктору, который в это время баловался своей зажигалкой: ладно, пойду за инструментом, а ты проверь, что в тех бочках, уж больно подозрительные. О-кей, сказал он, в очередной раз откинул крышку зажигалки и взглянул на меня сквозь вспыхнувшее полупрозрачное пламя. Я молча развернулся и ушел. Минут через пять, сматывая шланги резака, услышал мощный глухой хлопок, бросил все и побежал, по пути крикнул людям, чтобы вызвали врачей.

Он лежал на полу лицом вниз, в луже собственной крови, возле тех самых бочек, одна из них была словно банка тушенки, взрезанная консервным ножом — днище отсутствовало, а стенки, подобно лепесткам цветов, разошлись по швам и раскрылись наружу. Виктор был без сознания, когда я перевернул его, он не издал ни звука. Зато я едва не орал от ужаса — его лицо превратилось в один огромный кровяной вулкан, там не разобрать было ничего — ни глаз, ни рта, ни носа…

Он довольно долго был в подвешенном состоянии между жизнью и смертью — черепно-мозговые травмы оставляли мало надежд. Но, к удивлению врачей, потом быстро пошел на поправку, и вроде бы даже никаких особых последствий в его психике не обнаружилось, по крайней мере, на первый взгляд.

Ему изваяли новый нос, вылепили губы, вставили фарфоровые зубы, но глаз вернуть не смогли.

Пока он лежал в больнице, парящий между небом и землей и подключенный к хладнокровным приборам, меня пытала строгая комиссия. Что произошло? Почему бочка взорвалась? Да если бы я сам это знал… Спасло лишь то, что люди видели меня во время взрыва совсем в другом месте. Значит, бочка взорвалась не по моей вине. А не доверил ли я свой инструмент неопытному ученику, что и могло стать причиной трагедии? Нет, моя телега с резаком и газовыми баллонами была на виду, на своем обычном месте, я ведь за ней и пошел…

А что было перед тем, как вы, товарищ Николаев, пошли за инструментом?

Я просил Виктора посмотреть, что в тех бочках.

Все ясно.

На всякий случай меня уволили с волчьим билетом. Виктора — тоже. На всякий случай.

В тех бочках когда-то был керосин, но его давно слили, и бочки закрыли опять. Пары керосина остались. Виктор открыл одну из бочек и заглянул туда. Ничего не увидел. И затем то ли по недомыслию, то ли по наглой уверенности, что ничего с ним не случится, зажег огонь, поднес его к отверстию и опять заглянул внутрь.

Он сам потом рассказал об этом, когда смог говорить.

Я вовсе не хотел ничего подобного, но случилось именно так.

— А ты знаешь, — сказал Виктор, — мне Будникова нравилась.

Знаю, потому и сказал.

— Я уже лица ее почти не помню, давно не видел, но помню, что нравилась. Вот бы с ней…

— Ну, не все в моих силах, — сказал я.

— А что, — оживился он, — если долго бить на жалость, то в конце концов любая баба отдастся. Ей-богу.

— Давай не будем проверять, — предложил я. — Как-никак школьная знакомая. Стоит ли марать прошлое?

— Как ты не поймешь, — сказал мой друг со вздохом. — У меня сейчас индульгенция на любые грехи. Наказание я уже понес, а преступления совершить не успел. Все ходы теперь — мои!

Мне хотелось сказать ему, что наказания без преступления не бывает, наши органы не ошибаются, да и сам он во всем виноват — зачем играл с огнем, разве непонятно?.. Но я, конечно, промолчал. А он продолжал развивать тему.