Чтение онлайн

Федьку Маклака застал он дома; тот лежал на деревянной кровати и наяривал на балалайке, задрав ноги в шерстяных носках. Увидев Кадыкова, сразу вскочил и балалайку бросил. Ага, чует кошка, чье сало съела, подумал Кадыков, проходя к столу. За столом сидело двое приятелей Маклака, учили уроки. И они встали, как по команде. И все молча уставились на него.

– Не ждали? – спросил Кадыков, снимая полевую сумку и кладя ее на стол.

– Вы, должно быть, ко мне, Зиновий Тимофеевич? – спросил Маклак, стараясь изобразить на лице невозмутимость и безразличие. Но во все щеки его расплывались кумачовые пятна, и на лбу выступили мелкие бисеринки пота.

– Ты догадливый, – криво усмехнулся Кадыков и приказал его приятелям: – А вы, ребята, погуляйте, оставьте нас наедине с Бородиным. У нас военная тайна.

Ребята вышли, Кадыков сел на табуретку к столу, вынул из сумки тетрадку:

– Ну, сам будешь говорить или допрашивать?

– О чем говорить-то?

– К примеру, о том, как яблоки из больничного сада перекочевали в Козявкин амбар?

Маклак облизнул верхнюю губу и присел на кровать.

– Чего ж ты молчишь? Рассказывай, как приставил ноги кооперативным кадкам?

– Дак я ж не один их брал. И не для себя.

– Ага, на коллектив старался. Девкам угодил… Эх ты, угодник. Драть тебя некому. Комсомолец, поди?

– Ага. Второй месяц как вступил.

– Отличился, нечего сказать. Рассказывай все без утайки, не то хуже будет.

Маклак только головой мотнул.

– Кто из вас был с ружьями?

– У нас не было ружей.

– Как это не было?! Кто же стрельбу открыл в саду?

– Это мы не из ружьев…

– А из чего же? Из пушек, что ли?

– Да ключи у нас такие… Из них и палили.

– Чего, чего? Из каких ключей вы палили?

– Из обыкновенных. – Маклак полез под подушку и вынул большой амбарный ключ. За дужку была привязана веревка, на другом конце которой болтался толстенный, обрубленный с конца гвоздь.

– А ну-ка? Что это за снасть? – Кадыков взял ключ, обрубок гвоздя, понюхал: – Серой пахнет. Как же он стреляет?

– Серку надо со спичек соскоблить, гвоздем ее уплотнить, потом шарахнуть по шляпке гвоздя. А лучше ударить об дерево или о камень. Она и бабахнет.

– А ну, покажи! – приказал Кадыков.

– Дак целую коробку спичек соскоблить надо. Ключ-то большой.

– На, соскабливай! А я погляжу. – Кадыков протянул Федьке коробок спичек.

Маклак открыл его и стал набивать спичечной серой ключ, как патрон порохом; соскоблит три-четыре головки, утрамбует их гвоздем и снова скоблит. Так и опустошил весь коробок. Заткнул гвоздем канал ключа, одной рукой взялся за веревочку, второй придерживая «снасть», сказал:

– Вот эдак размахнешься и ка-ак шляпкой гвоздя шандарахнешь… Хоть вот о печку, хоть о кровать. Она и выстрелит.

– Ну, давай, покажи свою орудию в деле. Или нет, погоди минуту! – Кадыков вышел из горницы в избу и сказал хозяйке, сучившей на веретене пряжу: – Вы, мамаша, не пугайтесь грохота. Это мы опыт делаем… по химии. – И, вернувшись, с порога приказал: – Бей!

Маклак с размаху ударил шляпкой гвоздя о грубку, грохнул выстрел, дым с огненным блеском вырвался из ключа, и в горнице запахло серой. Кадыков только головой покачал.

– Давай сюда! – Он отобрал у Федьки ключ вместе с гвоздем и положил его в сумку. – А кто в клубе в окно стрелял?

– Это я. Все из того же ключа. Об угол стукнул.

– А кто окно разбил?

– Соколик, Четунов.

– Зачем?

– У него есть зазноба, Маруська Силаева. Она в репетициях участвует и целуется с учителем. А Соколик ее ревнует к тому учителю. Ежели, говорит, будете целоваться – застрелю. Вот он и попросил меня ахнуть из ключа, когда они целоваться стали. А сам ударил палкой по стеклу…

– Ах вы, мать вашу перемать! Ревнивцы сопливые! Доигрались… Вот как вы рассчитываться станете? – ругался Кадыков, а в душе у него отлегло – слава богу, подтвердилась его догадка. И Озимое успокоится. Не то хоть из милиции беги, под носом шуруют всякие элементы, а они ушами хлопают.

– Ладно… Яблоки в сельпо отвезут. Недостачу родители ваши оплатят. Сообщим в школу, попросим, чтобы вас пристыдили. Всыпали публично. Авось отобьют охоту озоровать… Но имейте в виду, если еще раз попадетесь, тогда не пеняйте. Посадим и будем судить. Ясно?

– Ясно, – пересохшим горлом ответил Маклак.

– А теперь скажи, кто хвост отрезал у лошади Чубукова?

– Это не я.

– Так, может, приятели твои?

– Не мои…

– Кто же? Назови фамилию!

– Не скажу. Хоть посадите, не скажу. Тогда мне – из школы беги.

– Боишься?

– Никого я не боюсь. Но доносчиком не буду.

– За что ж хвост отрезали?

– Говорят, что он сволочь…

– Ты о ком это выражаешься? О Чубукове?

– Это не я. Я его вовсе и не знаю. На селе так говорят.

– Ну ладно, Чубукова невзлюбили. А за что лошадь обидели?

– Никто ее не обидел. Хвост ей теперь не нужен – комаров нет. А к весне отрастет.

– Эх вы, обормоты! Смотри, Федор, если еще попадешься, пеняй на себя. – Кадыков убрал тетрадь, надел через плечо сумку и вышел.

Ашихмин явился на заседание бюро ячейки райкома с решительным намерением – расшевелить это сонное царство. Надо же – конец октября, а у них еще излишки не собраны – семь тысяч пудов ржи да три с половиной тысячи пудов овса. Колхозное движение – на мертвой точке, сельхозналог еще кое-где не внесен, самообложение запущено, окладное страхование завалили, заем не распространен. Позор!

Еще в Степанове они договорились с Чубуковым потребовать на бюро введения чрезвычайных мер. Возвышаев нас поддержит, на остальных – плевать.

Но заставить проголосовать членов бюро за чрезвычайные меры оказалось не так-то просто.

Доклад делал первый заместитель Возвышаева, заведующий райзо Егор Антонович Чубуков, прозванный на селе Чубуком; он и в самом деле чем-то напоминал этот старинный курительный инструмент, изо рта его вечно вымахивал сизый дым вперемешку с затейливым матом, ходил прямой и длинный на негнущихся ногах и рокотал гулким басом, словно все нутро его было пустым и составляло одну сплошную полую глотку. Лицо с запавшими черными глазами было мрачно от глубоких аскетических морщин и неровно торчавших во все стороны жестких седеющих волос.