Чтение онлайн

Восхищению Петра Ильича не было предела — с такой примадонной опера непременно произведет на публику сильное впечатление.

– Чудесно, просто чудесно! – воскликнул он. – Вы сделали большие успехи!

Каменская смутилась и, слегка покраснев, скромно ответила:

– Все благодаря Прянишникову: он много со мной работал.

К сожалению, интриги обиженных Рааб и Макаровой, успевших настроить против Каменской театральное начальство, привели к тому, что ее допустили до исполнения роли Иоанны только с условием, чтобы она не пела на первом представлении. Но даже эти грязные интриги внушали надежду: все примадонны считали партию необыкновенно благодарной и эффектной, и сам их спор был уже доказательством интереса к опере.

Измотанный до предела, но воодушевленный будущностью своего детища Петр Ильич вернулся в Москву, где его поджидали репетиции «Евгения Онегина».

Из-за того, что разом в Петербурге и Москве ставились две его оперы, он постоянно находился на виду: о нем много говорили и писали. Газеты заранее побранивали. А в одной из них он даже прочел обвинение в том, что посвятил «Орлеанскую деву» Направнику — мол, это неблаговидный способ заманивания на свою сторону дирижера. Направнику — единственному безусловно честному человеку в петербургском театральном мире — тоже порядком доставалось. Глупые выдумки журналистов не столько оскорбляли, сколько огорчали и тяготили.

Анатолий встретил вернувшегося брата печальными новостями — его роман развивался неблагополучно.

– Оказывается, Мазурина серьезно больна, – чуть не плача, поделился он. – Поэтому и отвергала меня — не хотела привязывать к себе. Говорят, у нее чахотка и ей осталось совсем немного.

Петр Ильич мог только посочувствовать брату — красивую, умную и веселую девушку было действительно жаль. Но он мог поклясться, что пару месяцев спустя Анатолий забудет о своем неутешном горе и влюбится в кого-нибудь еще. И оказался прав — скоро Толя завел интрижку с какой-то девицей, судившейся на Мировом съезде и влюбившейся в него. Оскорбленная в лучших чувствах Мазурина разорвала с ним всякие отношения. И это вызывало новый взрыв любви со стороны Анатолия, который теперь все мыслимые и немыслимые силы прилагал к возвращению возлюбленной. Петр Ильич просто терялся в этих ежедневных переменах декораций и не представлял, какой исход будет лучшим для брата.

Если одного близнеца волновали исключительно амурные проблемы, то второго терзали творческие муки. Модест закончил свою пьесу и теперь боялся, что ее не примут на сцену. Петр Ильич взялся показать «Благодетеля» драматургу и преподавателю драматических классов в консерватории – Самарину. Тот, ознакомившись с пьесой, высказал свои замечания:

– Соня, Настя и барон Шорф — превосходны. Миллер — непонятен, ибо зрителю неизвестно, аристократ он или демократ. Язык отличный. В отношении сценичности много неопытности и мало движения. Первый акт — это повесть, а не комедия. Невозможно поставить так, как есть: столь тонко задуманные подробности не для театра. Однако я покажу пьесу Бегичеву.

Иван Васильевич говорил еще много и большей частью непонятно, из его слов Петр Ильич не вынес ничего ясного и определенного. Но то, что «Благодетель» попадет к Бегичеву – управляющему московскими театрами – воодушевляло.

К сожалению, театрально-литературный комитет пьесу не пропустил, и эта неудача страшно огорчила бедного Модеста. Как вдруг за него взялась хлопотать известная актриса Савина. И хлопотала так энергически, что дело сладилось: «Благодетеля» взяли для постановки в ее бенефис. Модест приободрился и повеселел. Петр Ильич со смешанным чувством подмечал в брате собственные черты: та же склонность впадать в депрессию от первой неудачи и столь же быстро переходить к восторгу, когда дела налаживались. Наверное, такие перепады настроения неизбежны для творческой личности.

***

Ветер трепал висевшую рядом с консерваторией афишу:

«14 декабря, в 10.00 состоится исполнение одиннадцати номеров из литургических песнопений, сочинения П. Чайковского».

По хрустящему снегу, выдыхая облачка пара на морозный воздух, толпы народа собирались на концерт. Обширный зал оказался переполнен, но в нем царила абсолютная тишина: в духовных концертах рукоплескания были запрещены. И определить, которое из песнопений произвело наибольшее впечатление на слушателей, было невозможно. Только по окончании дружные аплодисменты всего зала и несколько шумных вызовов автора показали, что публика осталась довольна.

Однако в толпе расходившихся слушателей Петр Ильич слышал возмущение «нецерковностью» музыки, под которой подразумевалась непохожесть на сочинения Бортнянского, Львова, Сарти, Березовского. С этим можно было себя поздравить — ведь именно к этому Петр Ильич и стремился. Но другая часть публики высказывала совершенно противоположное мнение и под «нецерковностью» подразумевала отсутствие древнецерковного стиля и сходство с произведениями Бортнянского и прочих. Третьи остались недовольны бедностью пикантных и интересных музыкальных сочетаний. Четвертые, напротив, и те немногие контрапунктические подробности, которые изредка встречались в музыке песнопений, находили лишними и взывали к строгости Палестрины. Наконец, пятые негодовали на дерзкую попытку светского композитора. От столь противоположных порицаний просто опускались руки.

Но чувствительнее всего Петра Ильича обидела статья Московского архиепископа Амвросия в газете «Русь», которую он прочитал на следующее утро за завтраком:

«Литургия есть священнодействие, совершаемое служителями церкви при живом, деятельном духовном участии поющих, молящихся и тем паче причащающихся. Она есть живое тело, неразрывное целое, действенное и высшее проявление и движение духовной жизни верующих. Но вот для наслаждения «музыкальной игрой звуков», без всякого внимания к великому значению песнопений Божественной литургии, забыв ее истинную цель, вынув, так сказать, существо ее – святое Таинство и все слова священнодействующих, всю ее с обращаемой к молящимся стороны переносят в публичный зал и перед любителями музыки, за деньги, исполняют ее Божественные песнопения. Очевидно, что песнопения Божественной литургии были взяты г. Чайковским только в виде материала для его музыкального вдохновения (так как он не назначал их для церковного употребления), как берутся исторические события и народные песни и легенды. Высокое достоинство песнопений и уважение к ним нашего народа были для него только поводом приложить к ним свой талант. Это было либретто для его духовной оперы, которая и была исполнена певцами».

И если с первой частью Петр Ильич был полностью согласен, то никак не мог понять, с чего же владыка Амвросий взял, что он не назначал эти песнопения для церковного употребления? Откуда такие выводы? Ведь как раз наоборот — всею душою он желал, чтобы его литургия пелась в церкви. Может, его стремление исправить испорченную западным влиянием церковную музыку и вернуть ее к истокам было излишне самонадеянным, но никакого оскорбления в нем не было и быть не могло. И почему его вечно столь превратно толкуют?

Измученный волнениями Петр Ильич сбежал из Москвы обратно в тишину и спокойствие Каменки, намереваясь встретить там Рождество и новый год. Толя собирался уехать вместе с ним, но Петр Ильич не без труда отговорил брата от этого непоследовательного и странного поступка, который доказывал, что не очень-то он и влюблен. А значит, окончательный разрыв, если таковой случится, переживет без потрясения.

Каменка хорошего настроения не принесла: весь дом превратился в лазарет. Главная же беда заключалась в Тане: казалось, будто она разливает вокруг себя яд, отравляющий всех. И жалко ее, но порой Петр Ильич почти ненавидел племянницу – хорошую, в сущности, девочку. Было в ней нечто болезненное, заставляющее страдать всех в доме, а особенно мать, и так-то здоровьем не отличавшуюся. Поскорее бы Таня вышла замуж и уехала отсюда. Увы, со свадьбой дело не ладилось. Князь Трубецкой по протекции тетки, княгини Воронцовой, получил хорошее место, и материальные препятствия были устранены. Но здоровье Тани было так плохо, что о свадьбе теперь еще и не думали. В глубине души Петр Ильич был уверен, что в большей степени болезнь племянницы происходит от безделья и чрезмерной опеки со стороны матери. Но Александра и слышать ничего не желала, жалея свою любимицу.

В Москве, куда Петр Ильич вернулся сразу после нового года, ждало печальное известие: серьезно заболел Рубинштейн. Он отправился проведать друга и нашел его худым, бледным и слабым, при этом по-прежнему фонтанирующим энергией. Тем не менее было заметно, что это начало какой-то сложной органической болезни, и Петра Ильича охватило беспокойство. Случись что с Рубинштейном, что станет с консерваторией? Да и со всем музыкальным миром Москвы? Уж не говоря о том, как жалко и горько лишиться хорошего друга.