Чтение онлайн

А ведь как он старался, чтобы подобные вещи изгонялись из церковно-музыкального репертуара! И все без толку… Московские любители церковного пения предпочитали именно эти безобразия и роптали, когда им предлагалось что-нибудь написанное чисто, правильно, в духе православного богослужения. Добро бы еще пели Бортянского. А то всё сочинения каких-то Дворецкого, Яковлева… И не поймешь, чего в них больше: бездарности или невежества.

Особенно же удручало, что эта гадость поется в учреждении, к которому Петр Ильич имел отношение. Свое возмущение он высказал Иванову по окончании концерта, впрочем, похвалив его мастерство регента.

– Что поделать, – отвечал тот, пожав плечами, – пока хор не упрочился, приходится потакать дурному вкусу публики. Иначе нас никто не станет слушать.

Петр Ильич хотел было возразить, что дешевая популярность не делает им чести, но только махнул рукой.

Посещение на следующий день обедни в Успенском соборе немного исправило испорченное настроение. Здесь пели знаменным распевом – совершенно в православном духе, без модной итальянщины. Только под такое пение можно по-настоящему молиться. Народу собралось немного, и, к счастью, никто не обращал внимания на стоявшего возле колонны Петра Ильича.

Когда открылись Царские врата, и началась Херувимская, он пораженно замер. Неужели?.. Да, никакого сомнения – пели на его музыку. Впервые ему пришлось слышать свое церковное сочинение во время богослужения, и это доставило огромное удовольствие.

В Москве Петр Ильич пребывал в унынии, но и возвращение к себе почему-то не радовало. Опять же – дачники. Как назло, все они занимались музыкой, и с утра до вечера приходилось слышать гаммы, зубрение сонат. До чего же они раздражали нервы! На него напала хандра. В городе было скучно, в деревне – тоскливо, ничто не привлекало и не радовало, ехать никуда не хотелось. «Чародейка» по-прежнему продвигалась медленно. Да и здоровье в последнее время было неважно: постоянно лихорадило.

В середине июля Кондратьевы вдруг решили уехать в Петербург. Без конца жаловавшийся на обилие дачников, мешавших работать, Петр Ильич непоследовательно обиделся на друзей за ранний отъезд. Просто из-за него казалось, что лето уж подходит к концу, а он еще и не начал им наслаждаться.

Тоску развеял приезд братьев – Николая и Модеста. Коля уехал через несколько дней, пригласив к себе в гости в Уколово, а Модя остался до осени.

Хандра немедленно исчезла, работа пошла бодро, Петр Ильич снова начал получать наслаждение от прогулок, проникаясь прелестью каждой травки и каждого облачка. К концу августа он наконец-то закончил «Чародейку», после чего написал двенадцать романсов для императрицы Марии Федоровны. Еще весной великий князь Константин Константинович говорил, что императрица желала, чтобы он что-нибудь ей посвятил.

Модест работал сразу над двумя вещами: инсценировкой повести Потехина по просьбе последнего, и собственной комедией «У стены». Дороживший мнением брата Модест прочитал ему пьесу, едва закончив ее. История любви помещицы – сильной и умной женщины – и простого крестьянского мужика заинтересовала Петра Ильича с первых строк. Особенно же понравилась концовка: когда герои поняли, что, несмотря на искренние чувства, они не смогут быть вместе – слишком разными их сделало воспитание и социальное положение, – и расстаются.

– Весьма оригинально и ново, – одобрил он. – Уверен, эта комедия заставит говорить о себе.

Модест, заметно нервничавший во время чтения, ободрился, довольный похвалой, но тут же сник.

– Вот только Васильева, которую я хотел видеть исполнительницей главной роли, ознакомившись с первыми тремя актами, пришла в недоумение. Сказала, что не понимает героиню и роль ее не увлекает. Может, стоит что-то исправить?

Петр Ильич решительно возразил:

– Ни в коем случае! Ничего менять не надо. И недоумением Васильевой не смущайся. Она давно играет, и рутина русского театра крепко в нее въелась. В твоей пьесе есть нечто долженствующее смутить даже и умного, но испорченного пошлым репертуаром актера. Если ты заметишь, что Васильева не понимает и не увлекается ролью, то и не отдавай ей. Вот Давыдов, пожалуй, скорее всех поймет.

Модест неуверенно кивнул, воодушевленный словами брата, но все еще сомневающийся.

***

В конце сентября Майданово опустело: Модест вернулся в Петербург, дачники разъехались, Новикова надолго отбыла в Москву. Оставшись в одиночестве, Петр Ильич вновь полюбил Майданово. Все-таки природа здесь была необычайно хороша, и в отсутствие соседей это чувствовалось особенно сильно. Деревья в парке стояли еще зеленые, только кое-где появились желтые тона, придающие необычайную прелесть пейзажу.

В Москве с торжественного представления «Демона» начались чествования Антона Рубинштейна. И снова ужин, бесконечные спичи и тосты… До четырех часов ночи!

Зато за ужином Петр Ильич познакомился с новыми управляющими театрами. Дирекцию недавно разделили на московскую и петербургскую. В Первопрестольной теперь всем заправлял Майков – вызвавший антипатию с первого взгляда. Говорили, будто он помешан на экономии, что заставляло опасаться за постановку «Черевичек». Всеволожский-то в свое время распорядился ничего не жалеть для оперы, но что будет теперь – с новым директором?

Зато начальник репертуара Николай Александрович Чаев понравился: милый, мягкий и добрый человек, преисполненный наилучших намерений. Они быстро сошлись, разговорились и вскоре уже общались, как старые друзья.

– С сожалением должен сообщить вам, Петр Ильич, – заметил Чаев в ходе беседы, – что «Черевички» не пойдут раньше половины ноября. Альтани все еще слишком болен, чтобы дирижировать. Разве что вы сами…

– Наверное, придется… – вздохнул он.

Он давно обдумывал этот вариант. С одной стороны, было страшно, а с другой – хотелось попробовать. И он все больше склонялся к тому, чтобы согласиться.

В Майданово Петр Ильич вернулся вместе с Германом Ларошем, который совсем опустился и дошел до того, что своим нежеланием посещать классы вывел из терпения даже Танеева. Они с Сергеем Ивановичем посовещались и решили отправить Германа в годовой отпуск. По сути это было увольнение, но в более мягкой форме.

В который раз Петр Ильич пытался заставить друга хотя бы что-нибудь делать и писал статьи под его диктовку. За те пять дней, что Ларош прогостил в Майданове, еле-еле удалось выжать из него несколько страничек. Он только ел, пил, спал и по тридцать раз в день повторял:

– Ах, Петя, как я люблю женщин!

Петр Ильич сокрушенно качал головой. Что с ним будет дальше при такой обломовщине?

Проводив Лароша, он занялся инструментовкой «Чародейки». Безумно хотелось побывать в Италии, но оперы удерживали его на родине. От постоянного напряжения начала болеть голова. Стоило посидеть за работой с полчаса, как появлялось ощущение, будто в мозг воткнули гвоздь. Боль была столь мучительна, что о сочинении уже не могло быть и речи. В надежде побороть неожиданный недуг, Петр Ильич поехал развеяться в Петербург. Головные боли прошли немедленно.