Чтение онлайн

Я роняю Бумагу на пол. Подхожу к Эмилии и пытаюсь обнять ее, чтобы утешить, как она утешает меня, но она стоит в моих объятиях точно каменная, затем молча отворачивается, и я слышу ее шаги вверх по лестнице.

Некоторое время я жду.

Затем подхожу к ее комнате и стучу в дверь, словно она моя госпожа, а я ее Женщина.

Она предлагает мне войти, и я вижу, что она сидит у окна, держа на коленях свою курицу Герду. Эмилия гладит курицу, и единственное, что нарушает в комнате тишину, это звук, который издает курица, глухой, воркующий, немного похожий на мурлыканье кошки.

— Эмилия, — говорю я. — Все мужчины лгуны. Я не знаю ни одного — в том числе и Отто, обещавшего мне больше, чем мог дать, — кто не был бы Изменником. Подумай хотя бы о том, как относился к тебе твой Отец и какому жестокому обращению подвергал меня Король. Итак, мы будем жить без них! Будем тем, что мы есть сейчас. Домом Женщин. Отныне ни один мужчина не переступит через наш порог. И я заявляю, что мы будем счастливее, чем когда бы то ни было прежде.

Она не отвечает.

Я наливаю в стакан немного настойки и подаю ей, но она отталкивает его.

Я молча жду, курица продолжает издавать свои звуки, а Эмилия гладит ее по голове и спине. Мне приходит на ум, что прежде я никогда не сидела в комнате с закрытым ртом, слушая куриное бормотанье, и я прикрываю рот, чтобы со мной не случился приступ Смеха.

Затем Эмилия наконец говорит:

— Я постараюсь все забыть. Единственный, кого я отказываюсь забывать, это Маркус. Когда мы снова поедем в Архус?

Я сама выпиваю настойку. При мысли о еще одной поездке в ледяной карете у меня начинается морская болезнь. Я наливаю себе еще немного настойки и залпом глотаю ее. Потом я обещаю Эмилии, что мы поедем в Архус разыскивать Герра Хааса перед Рождеством.

— Мы вызволим Маркуса, — говорю я, — и он будет единственным мужчиной в нашем доме.

Среди всех этих грустных вещей по крайней мере одна доставляет мне некоторое Развлечение. Женщина моей матери Вибеке, моя бывшая Женщина Торса, стала появляться за столом и в другое время дня, вырядившись в Дорогие Платья, словно Королева Дании.

Эти платья ей очень узки, ведь, по правде говоря, она такая же толстая, как я, поскольку ей с трудом удается обуздывать свое обжорство в течение одной недели из семи. Но я вижу, что из-за всех этих оборок, бантов, жестких нижних юбок и бархатных вставок она считает себя женщиной Исключительной красоты. Можно подумать, она полагает, что платья облагородят ее Крестьянское лицо. Это доставляет мне некоторую Радость и заставляет ненадолго — пока я смотрю, как Вибеке расхаживает с важным видом, что твоя Царица Всея Руси, — позабыть мои великие горести и страхи.

— Вибеке, — говорю я ей однажды за ужином, когда она восседает за столом в платье из золотой парчи, — каким волшебством заполучила ты все эти необыкновенные новые Творения?

Она бросает торопливый взгляд на мою Мать.

— У Вибеке было совсем немного платьев, — говорит та. — Поэтому я распорядилась сшить несколько новых. — Затем она отводит глаза в сторону, будто ее смущает некий План, о котором я не должна догадаться.

— Какая щедрость с твоей стороны, — восклицаю я. — Должно быть, эти платья обошлись тебе очень дорого, и оттого тем более досадно, что они малы по меньшей мере на один размер.

На лицах моей матери и Вибеке я вижу боль, и Страдание, которое они безуспешно попытались скрыть, доставляет моему Сердцу несколько часов неожиданной Радости.

Серебряными и золотыми далерами, отчеканенными из расплавленной посуды, Король Кристиан смог расплатиться за окончание строительства и оснастку трех китобойных судов. Он говорит себе, что, когда найдут этих гигантов глубин, фортуна повернется лицом к Дании.

Сосчитав и пересчитав монеты, он отправляет некоторую сумму в Исфосс проповеднику Мартину Мёллеру и извещает его о том, что «в будущем году прибудет новая группа мастеров, обладающих большими знаниями, нежели те, что прибыли с нами раньше, копи снова откроются и серебро наконец поднимут на-гор'a».

На сей раз Король доверит эту работу русским подрывникам. Он понимает, что датчане, которых он называл гениями копей, погибли из-за того, что их гения оказалось недостаточно для решения возложенной на них задачи.Теперь его канцлер говорит ему, что «секрет серебра постигли» только в России. Постигли потому, что того желали поколения царей, они создали из серебра купола соборов, шпили и целые комнаты. Из серебряных нитей для них ткали платья и кафтаны. Они живут в посеребренном мире. Вблизи от Бога, с серебром связаны все их надежды.

Поэтому от самых Саянских гор люди на санях и на лыжах преодолевают тысячи миль пути, чтобы с наступлением весны прибыть в Данию. И когда вновь потекут воды Исфосса, их доставят в Нумедал, где их знания вернут копям жизнь.

Мартину Мёллеру Король пишет:

Остается только решить вопрос языка. Если лично Вы из преданности к Вашим людям и ко мне, Вашему Королю, изыщете какой-нибудь способ выучить русский язык, то, когда прибудут русские работники — если их не унесут в небо студеные ветры или не погребут заживо снежные лавины, — будете переводить то, что они говорят, и отдавать приказания шахтерам, которых можно нанять в Ваших краях. Тем самым Вы заслужите мою вечную благодарность.

Но, несмотря на то, что в королевской сокровищнице надежно заперта изрядная сумма в далерах, что планы, связанные с китобойным промыслом и новыми серебряными копями, медленно осуществляются. Король Кристиан часто думает о том, что денег ему не хватает, и не может отделаться от мысли, что в Кронборге под Парадными комнатами его матери скрыты столь огромные сокровища, что, если бы ему удалось до них добраться, он одним махом освободился бы от тяготящего его ярма бедности.

В Кронборг Король прибывает рано утром, когда еще не рассвело.

Королева София, чье лицо после беспокойной ночи еще не приняло приличествующий вид, сидит за серебряным самоваром и пьет чай. Ее седые косы не утратили упругости и блеска, и кажется, что волосы не выросли из ее головы, а крепятся на ней посредством булавок. Кристиан отмечает про себя, что она стара и одинока, что ее нельзя оставлять одну, и на какое-то время его охватывают сомнения.

Затем он зевает, словно устал не меньше матери, словно предпринял эту поездку против своего желания, и говорит: