Чтение онлайн

Доктор Рэнджелл чувствовал, что его музыка связана с его настроением и обстоятельствами, при которых она появляется. Поначалу, в клинике, песни менялись; иногда это были похоронные песни, элегические, раввинские, иногда ритмичные и веселые "Оо-ла-ла, оо-ла-ла" менялось на "ой-вей, ой-вей, ой-вей, вей, вей" – позже он понял, что это была одна и та же мелодия). Когда он шел из клиники домой, он услышал «When Johnny Comes Marching Home Again» («Когда Джонни опять шагает домой» - песня из фильма «Лагерь для военнопленных номер 17» (1953г) – прим.переводчика*), потом «бойкие и веселые песни» вроде «Alouette, gentille alouette» («Жаворонок, милый жаворонок» - французская песня, исполняемая группой «Chanson enfantine»).

"Если какая-нибудь посторонняя песня не появляется в голове, - продолжал он, - то мой мозг и мой разум творят её сами: музыка создаётся из внешних ритмичных звуков и часто сопровождается бессмысленными словами. Это могут быть фразы, которые я только что услышал, или прочел, или подумал". Он чувствовал, что это явление связано с творческими способностями, как сны. Я продолжал переписываться с доктором Рэнджеллом, и в 2003 году он написал:

Я живу с этим уже почти восемь лет. Симптомы не изменились. Это продолжается круглые сутки… [но], говоря, что это всегда со мной, я вовсе не имею в виду, что я всегда замечаю музыку – если бы это было так, я бы уже давно угодил в психушку. Эта музыка – часть меня, она там, внутри меня, всякий раз, когда я думаю о ней. И как только мой разум освобождается работы, она тут же что-то играет. Но я могу выбирать мелодии, не прилагая усилий. Стоит мне подумать об одном такте музыки или об одном слове текста, как тут же всё произведение врывается в мой разум и начинает играть. Это похоже на самый чувствительный в мире пульт управления. Музыка остается у меня в голове столько, сколько пожелает – или столько, сколько я позволю ей… Это как радио, у которого есть только кнопка включения.

Рэнджелл живет со своими музыкальными галлюцинациями вот уже более десяти лет, и с течением времени они кажутся ему все более осмысленными и менее случайными. Все это песни из его молодости, и «они могут быть классифицированы», он писал мне:

Романтичные, жалобные, трагичные, праздничные, песни о любви или же те, что заставляют меня плакать – всякие. Все вызывают у меня какие-то воспоминания… многие из них о моей жене… она скончалась семь лет назад, через полтора года после того, как это началось … Структурно галлюцинации напоминают сны. Их вызывают определенные раздражители, они связаны с эмоциями, автоматически пробуждают воспоминания, хочу я того или нет, и в то же время они когнитивны, у них есть под-структуры, в которые можно погружаться глубже…

Иногда, когда музыка останавливается, я замечаю, что сам начинаю напевать мелодию, ту самую, от которой только что хотел избавиться. Оказывается, мне не хватает её … Каждый психоаналитик знает, что в каждом симптоме (а это симптом), за каждой защитной реакцией стоит желание… Песни, что всплывают на поверхность… несут в себе призывы, надежды, желания. Романтические, сексуальные, моральные, агрессивные желания, а также стремления к действию и совершенствованию. Фактически, эти желания и стремления приводят [мои музыкальные галлюцинации] к их окончательной форме, нейтрализуя и заменяя собой изначальные внешние шумы. Как бы я ни жаловался, я всегда рад песне, хотя бы отчасти.

Обобщая свой опыт в длинной статье, опубликованной на сайте Huffington Post, Ренджэлл писал:

Я считаю себя чем-то вроде живой лаборатории, я – эксперимент природы, слуховая призма. … Я живу на грани. Но на особой грани, на границе влияний моего мозга и моего разума. С этой границы открываются широкие перспективы, в нескольких направлениях. Поля, по которым можно странствовать, исследуя такие переживания, относятся к областям неврологии, отологии и психоанализа, но в моём опыте сходится воедино уникальная комбинация симптомов из всех этих областей, проживаемая не на клинической кушетке, а на сцене реальной жизни.

Глава 7.

Чувство и чувствительность: Диапазон музыкальности.

Мы часто говорим о людях, что у них есть «слух». Музыкальный слух означает, в первую очередь, способность точно воспринимать тон и ритм музыки. Мы знаем, что Моцарт обладал великолепным слухом и, конечно, он был грандиозным музыкантом. Мы понимаем, что все хорошие музыканты, даже не уровня Моцарта, должны обладать приличным слухом, — но разве одного лишь слуха достаточно?

Этот вопрос поднимает Ребекка Уэст в своем отчасти автобиографическом романе «Фонтан переполняется», в котором речь идёт о семействе музыкантов. В этой семье мать — профессиональный музыкант (как и у самой Уэст), очень интеллектуальный, но далёкий от музыки отец, и трое детей, двое из которых, подобно матери, имеют большое музыкальное дарование. Но, тем не менее, самым лучшим слухом обладает «немузыкальный» ребенок, Корделия. Она, со слов ее сестер,

Обладала идеальным слухом и абсолютным чувством ритма, какого не было ни у мамы, ни у Мэри, ни у меня... у нее были гибкие пальцы, она могла прижать их к запястью, и она могла читать все, что попадалось ей на глаза. Но мама морщилась, сначала от ярости, потом — от жалости, каждый раз, Когда слышала, как Корделия проводит смычком по струнам. Ее тон становился ужасно слащавым, а ее фразировка звучала так, словно глупый взрослый объясняет что-то ребенку. Кроме того она не могла отличить хорошую музыку от плохой, в отличие от нас.

Она была немузыкальна, но в этом не было ее вины. Мама часто объясняла нам... [что она] унаследовала это от папы.

Обратная ситуация описана в рассказе Сомерсета Моэма «На чужом жнивье». Семья, недавно получившая дворянский титул, готовит сына, утончённого молодого человека, к жизни джентльмена. Его обучают охоте и стрельбе, однако юноша, к ужасу родственников, проявляет страстное желание стать пианистом. Компромисс достигнут: молодой человек отправляется в Германию — учиться музыке, с пониманием, что спустя два года он должен будет вернуться в Англию и сыграть для профессиональной пианистки, чтобы услышать ее мнение.

Когда время приходит, Джордж, только что вернувшийся из Мюнхена, садится за пианино. Лия Мэкерт, знаменитая пианистка, приехала на один день, и вся семья собралась в комнате. Джордж играет Шопена «с немалой долей brio». Но что-то не так. Рассказчик замечает:

Жаль, что я недостаточно разбираюсь в музыке, чтобы точно описать его манеру. В ней были сила и юношеское буйство, но я ощущал, что ей недостает того, что составляет для меня особое очарование Шопена: нежности, щемящей меланхолии, мечтательной веселости и той слегка поблекшей романтики, которая всегда ассоциируется у меня с сентиментальностью раннего викторианства. Иногда мне снова чудилось — но может быть, я ошибался, слишком нечетким было впечатление, — что руки у него чуть-чуть расходятся. Я перевел глаза на Ферди и увидел, что он послал сестре немного удивленный взгляд. Мюриел сначала неотрывно следила за пианистом, потом потупилась и до самого конца не подымала глаз от пола. Отец тоже смотрел на юношу, смотрел не мигая, но, если только мне это не привиделось, лицо его все больше бледнело и приобретало тревожное выражение. Музыка у них в крови, всю свою жизнь они слушали ее в исполнении лучших музыкантов мира и судили о ней инстинктивно, но верно. Единственным слушателем, чьи черты сохраняли полное бесстрастие, была Лия Мэкерт. Она слушала очень сосредоточенно и ни разу не шелохнулась — как статуя в нише. (перевод. А.Кудрявицкий).

Наконец, Лия Мэкерт выносит вердикт:

Если бы я думала, что у вас есть задатки истинного музыканта, я без малейших колебаний просила бы вас оставить все это ради искусства. Нет ничего важнее искусства. Рядом с ним ни богатство, ни титулы, ни власть не стоят ломаного гроша... Я, конечно, вижу, что вы очень много работали. И не думайте, что это был напрасный труд. Вы всегда будете испытывать радость от того, что можете сесть за инструмент и сыграть, да и удовольствие от игры больших музыкантов вы будете получать совсем другое, чем обычные люди.

Но, продолжала она, руки Джорджа слишком грубы, а слух недостаточно хорош, чтобы стать первоклассным пианистом «даже через тысячу лет». И Джордж и Корделия неизлечимо несовершенны в своей музыкальности, хотя несовершенства их различны. У Джорджа есть драйв, энергия, преданность, страстное чувство музыки, но нет достаточной неврологической основы — его «слух» несовершенен. Корделия, с другой стороны, обладает идеальным слухом, но она никогда не сможет «ухватить» музыкальную фразировку, никогда не сможет уйти от своего «слащавого» тона, никогда не сможет отличить хорошую музыку от плохой, потому что ей сильно не достаёт музыкальной чувствительности и вкуса (хотя она и не осознаёт этого).