Чтение онлайн

– Из тех целей, на которые вы летали, у кого была самая сильная ПВО?

– Где как… В Минске стоял один прожектор, мы его называли «старшина». У него луч здоровый, широкий, на вершине даже раздваивался, как ласточкин хвост. Как «старшина» загорится, значит, кто-то попался.

– Перед боевыми вылетами провозили в прожекторах? Ведь в прожекторах можно потерять ориентировку и свалиться…

– Во время войны – нет. Главное, на него не смотреть. Только на приборы – и уходи. У нас один экипаж так и погиб в прожекторах, причем над своей территорией. Поначалу взлетали на стартовые костры – вначале полосы два и в конце два. Потом стали ставить слабенький прожектор. Один экипаж все время жаловался, что им он мешает, слепит. Летали тогда под Сталинград, где-то в районе Борисоглебска другие экипажи видели, как его поймали наши прожектора и он упал. Видимо, потерял пространственную ориентировку. Помню, несколько раз летали на Будапешт. Все шло как обычно, а тут километров за сто включились прожектора, которые стояли как бы полосой. Не отвернешь – горючки в обрез… Я сразу прикинул, что пришли истребители и будут ловить тех, кто пойдет в обход на фоне прожекторов. Говорю: «Пойдем напрямую, не будем обходить». Только зашел в это поле – справа самолет горит, один, второй, третий – это те, кто пошел обходить. Вот тут сбили Ивана Васильевича Новикова. Он потом комэском был, а я у него заместителем. Штурман на третьи сутки попал к чехословацким партизанам в Карпатах. А Новиков только на 13-е! Питался только тем, что найдет. Рассказывал, что последние трое суток пистолет в руке держал – не было сил вытащить его из кобуры. Я отбомбился, развернулся и опять полетел через прожектора.

– Вы летали осветителем, а разведчиком погоды приходилось летать?

– Приходилось. На разведку погоды ходили днем, как правило, до линии фронта. Один раз меня загнали за линию фронта. Обычно начальник штаба дивизии следит за разведчиком погоды и работает с ним. А он отошел, оставив вместо себя дежурного. Тот мне: «Дать погоду в Унече». Я снизился. В районе линии фронта облачность 800 метров и небольшой дождь. Над Унечей ясно. Развернулся, идем обратно, штурману говорю: «Смотри, чтобы на Сещу не попали! А то истребители сожрут!» А тут зенитный огонь, мы тикать! Ушли…

– Дневные вылеты, кроме разведки погоды, были с бомбометанием?

– В сумерках бомбили Данцинг под прикрытием истребителей. И один вылет под Сталинградом 19 ноября 1942 года. Тут без истребительного прикрытия. Да, и на Кенигсберг… Это уже на Б-25. Запускаем мотор, давления масла нет, пока давление масла отрегулировали, минут 20 прошло. Думаю: «Полечу, догоню». Конечно, не догнал. Вышел на цель один. Подхожу к цели – бьет зенитка. Потом прекратила. Я бомбы сбросил, только развернулся – как дали! Стрелки обычно говорят: «Где разрывы?» Говорили, говорили и замолчали. Думаю: «Побило их, что ли?!» Нет, живые – испугались.

– Сколько брали на Ил-4 бомбовой нагрузки?

– Когда как. На дальние цели – десять соток. А бывало полторы тонны брали. Я максимально брал 1750 килограмм: десять соток в бомболюках и три по 250 на внешней подвеске.

– Бывало такое, что летали не полным экипажем?

– Нет. Такого не было.

– Радист, насколько я знаю, должен давать телеграмму, когда отбомбились. Всегда давал?

– Да. Но другой раз сразу не дает, он же с пулеметом, нижний пулемет за радистом.

Отбомбились и уходим на своей высоте до линии фронта, а потом уже снижаемся. Скорость побольше и побезопаснее наверху. Зенитка не так точно бьет, и истребителям найти нас на высоте труднее.

– Какое было максимальное количество вылетов за ночь?

– Когда началась Курская битва, в первую ночь мой экипаж сделал три вылета. Ночи-то короткие были. В одну сторону 1 час 20 минут. Туда и обратно – порядка двух с половиной часов. Один раз попал… Может, на полевой аэродром выскочил… Не знаю. Высота 2000 метров была, как зенитка врежет! И крупнокалиберная, и «эрликоны». Как я вывернулся?! Прямо ужас!

По два вылета часто делали. Даже Хельсинки бомбили два раза в ночь в начале 1944 года. Страшно… внизу вода. Даже если выпрыгнешь, то замерзнешь…

– У Ил-4 у штурмана в кабине была возможность поставить ручку управления…

– Да. Ставили. Хотя во время задания ни разу я не давал штурману возможности управлять. А вот когда пойдешь в зону облетать самолет, то штурман просил: «Дай я полечу». Тут я ему давал порулить, чтобы в случае чего мог хотя бы вывести самолет на свою территорию, а потом выпрыгнуть… Посадить самолет он, конечно, не смог бы.

– Вы не применяли бомбометание с планированием с задросселированными двигателями?

– Не применяли, хотя можно было. Я уже говорил – старался забраться повыше. Иногда пытались подстраиваться под гул немецких бомбардировщиков. Для этого оборотов на 20 изменяешь скорость вращения одному двигателю, и получится звук, похожий на немецкий бомбардировщик.

– Блуждать приходилось?

– Нет. В Клину и в Серпухове стояли две «пчелы» – приводные радиостанции, которые крутили пластинки. Как только линию фронта пролетел, вышел на свою территорию, сразу штурману говоришь: «Музычку давай». Временные потери ориентировки случались, конечно.

– У Б-25 впереди стоят пушки. Штурмовать не приходилось?

– Нет, ни разу не приходилось.

– Были случаи атаки самолета нашими истребителями или зенитками?

– Зенитки били, случалось, а истребители не атаковали. Помню, шел я в Тамбов на одном моторе. Высота была метров 600. Обходил город с севера, потому что на юге были пороховые склады, которые сильно охранялись. Вдруг меня ослепили, начала лупить зенитка. Аэродром проскакиваю, пока развернулся – высота триста метров. Думаю: «Дотяну или не дотяну?!» Штурман кричит: «Вышка! Через вышку заходим!» Водонапорная вышка… еле-еле перетянул, сел и укатился за аэродром…

– Фотоконтроль был?

– Был. Последним идет специально отобранный экипаж и фотографирует. Это опасная работа. Надо курс держать, скорость и высоту. Мне фотографом ни разу летать не приходилось.

– Возвращение с бомбами – это ЧП?

– Нет. В мирное время посадка с бомбами запрещалась. А во время войны садились с бомбами. Это не считался невыполненный боевой вылет. Лечу на задание, мотор пофыркает, пофыркает, перестанет. Прилетаю, рассказываю, мол, так и так… дают команду Симонову облетать самолет. Он набрал высоту – все нормально… Вешают мне бомбы. Взлетали в Кирсаново в сторону Пензы. Только оторвался, он как фыркнет прямо над КП полка, а потом нормально заработал. Думаю: «Лететь на задание?! Нет. Буду бросать, с бомбами садиться не буду». На третьем развороте в чистое поле штурман бросил «на взрыв». Почему? Когда бросаешь на «не взрыв», оружейники воют – их нужно выкапывать. Сели. Нашли причину – зазоры в клапанах регулировали и не законтрили гайку. Как нагреется головка цилиндра, она ослабевает и пробивают газы.

– Какая была окраска самолетов?

– Зеленая, а зимой мазали мелом. На самолетах ничего не писали, ни количество вылетов, ни бомбежек. Правда, помню, был у нас такой Гусев. Он на стабилизаторе бомбы нацарапал «Гусев». Когда мы сели в Новое Дугино, которое до этого несколько раз бомбили, то в лесу на стоянке нашли изуродованный стабилизатор бомбы с его фамилией.

– В чем летали?

– Зимой меховые брюки и куртка. А летом надевал я техническую куртку. Петлицы не пришивал. В случае если поймают: «Кто?» – «Солдат». Ордена и документы не брали.

– Когда получили первый свой орден?

– В 1942 году получил орден Боевого Красного Знамени, а моему другу еще по аэроклубу Харитонову дали орден Ленина. При следующем награждении мне дали орден Ленина, а ему БКЗ. Надо сказать, что к ордену Ленина относились как к высшей награде. Пренебрежения не было.

– Какой был распорядок дня?

– Какой придется. Прилетели с боевого задания – и в столовую, талончик на 100 граммов получил. На него дают 100 граммов серой мутной водки. Не хватало… Добавишь, и спать до обеда примерно. На обед по распорядку, а потом опять на задание.