Чтение онлайн

– Часто ли летали на сопровождение?

– Часто.

– Кого тяжелее сопровождать: штурмовиков или бомбардировщиков?

– Я тебе вот что скажу. Всех сложно, но тех, кто поумнее, тех проще, а самое большое наказание – сопровождать безграмотных летчиков. У меня командиры были толковые. Они говорили: «Надо не смотреть, а видеть. Смотрят все. Не думать, а соображать надо. Думают все». Когда подходишь к группе, сразу чувствуется, кто там ведущий. Вот назначили время встречи над точкой. Я иду, и группа идет. Нормально. Или я подхожу, а группы нет. Я должен делать вираж, терять время, терять горючее, ждать его величество, которое еще и не на той высоте подойдет. Или я только иду, по времени точно, а он уже орет: «Маленькие, маленькие, где вы болтаетесь?» Я говорю: «Вовремя мы идем». А они пришли раньше времени. То же и при сопровождении. Когда Григоренко сопровождал, он разумно вел свою восьмерку, так чтобы каждый самолет мог прикрыть впередиидущий. А некоторые растянутся – получается не восьмерка, а самостоятельных восемь самолетов. Они по уставу выполняют круг, а без толку – нет огневого взаимодействия. Так же и «бостоны» или «пешки» должны лететь так, чтобы сектора обстрела стрелков перекрывались.

Когда я пришел в полк, парторг – не летчик, но честный и добросовестный мужик – мне обмолвился, что, когда в 1942 году вышел приказ «Ни шагу назад», Валентина Шапиро [4] , прекрасного летчика, будущего ГСС, водили на расстрел за то, что он якобы потерял «илов», которых сопровождал. Понятно, что задавать вопросы самому Шапиро я не стал, да и воевал он в третьей эскадрилье, а я в первой. Но в один прекрасный день я слетал на разведку, доложил, а Валька за мной зашел к начальнику штаба и слышал мой доклад. Когда мы вышли, он говорит: «Знаешь, ты дал маху. Надо было им рассказать замысел противника. Смотри, что получается: отсюда идут танки, тут сосредоточена артиллерия. Обстановка такая, что в этом районе немцы готовят контрудар». Я говорю: «Чего же ты не доложил?» Мы по возрасту были одинаковые, но он больше воевал. «Чего же ты не доложил?» – «Во-первых, умных не любят. А во-вторых, я еврей». И вот тут, в разговоре, он мне рассказал, за что его водили на расстрел. Дело было под Сталинградом. Штурмовики и истребители базировались на одном аэродроме. С четверкой штурмовиков послали пару. Ведомым шел Лешка Бритиков [5] , а ведущим Шапиро. Штурмовики проштурмовали, ребята провели воздушный бой с восьмеркой истребителей противника. Сбили два самолета. Парой! Стали выходить на свою территорию. Штурмовики пролетели мимо аэродрома. Видать, перепугался их ведущий. Бритиков выходит вперед, показывает, что аэродром слева, – они не реагируют. У наших кончается горючее. Решили: «Хрен с ними – задание выполнили, сопроводили, вывели из боя». Пошли на посадку, а штурмовики полетели дальше. Только они сели, подъезжает на «Виллисе» полковник, командир штурмового полка: «Мудаки, вашу мать, я вам доверил лучших летчиков, а вы, засранцы, молокососы, сержанты, отдали их на растерзание! Старшина, снять с них пистолеты. Веди в капонир, лично расстреляю». Старшина подходит: «Сержант, старший сержант, снимайте пистолеты». – Отдают, бросают в «Виллис». «Сейчас расстреляю!» В это время подъезжает майор, командир истребительного полка: «Что тут происходит?» – «А ты молчи, засранец. Воспитал своих молокососов, а они отдали на растерзание моих лучших летчиков, я их сейчас расстреляю. А если ты будешь пищать, и тебя на хрен расстреляю!» Лакеев, командир этого полка, майор, согнулся. Их старшина ведет в капонир. А в это время механик Шапиро, старше лет на 15, стоит в отчаянии. И он увидел, что штурмовики идут уже с северо-востока на аэродром. Он вскакивает на холмик, шапку стягивает и только и смог, что крикнуть: «Командир!» – и рукой показывает – летят. Полковник хотя бы извинился – «Старшина, отдай им пистолеты». Сел в «Виллис» и уехал. Командир истребительного полка подошел, обнял. Прижал их к груди. Поблагодарил за хорошее выполнение задания.

Что касается самой техники прикрытия. На девятку «бостонов» выделялось 6, максимум 8 истребителей. Если летел Полбин, то тут истребителей побольше. А как же? Генерал! Обычно мы шли на 300-400 метров выше бомберов. Справа пара. Слева пара. Сзади пара – это непосредственное прикрытие. Обязательно выделялась ударная группа, которая шла с превышением 500 метров.

Штурмовиков прикрывали на их скорости, редко когда делали «качели». Обычно «Фокке-Вульфы-190» снизу лезли, а «мессершмитты» сверху валились, но тоже не всегда. Все зависит от обстановки. Я не видел, чтобы у немцев была какая-то определенная тактика атаки именно штурмовиков. Правда, они никогда не нападали, если были в меньшинстве. Иногда видишь, что мимо пролетела пара. Ну, я тогда думал, что они на разведку пошли, потому и в бой не вступают. Нам-то, когда мы вылетали на разведку, категорически запрещалось вступать в бой. Главное – привезти разведданные; даже если они атакуют, то ведешь только оборонительный бой. У меня 31 воздушный бой, а сбил только четыре. Так вот сейчас мне кажется, что ни на какую разведку немцы не ходили – просто не решались ввязываться.

Второго я сбил при следующих обстоятельствах. Это под Сальноком было, в Венгрии. Вылетели тремя парами. У каждой было свое задание: пара Решетова шла на разведку аэродрома, моя – на шоссейную дорогу, а Костылина Ивана – на сосредоточение танков. Договорились, что до линии фронта идем шестеркой. Доходим до линии фронта, а в это время наземный представитель (тогда был Еремин) говорит: «Решетов, Кривошеев, ко мне, в такой-то квадрат на 1200, а Костылину – продолжать выполнять задание». Штурмовики пришли, а на них «мессера» навалились. Погода была отвратительная, облачность слоистая, рваная. Вроде и не сложно – и не просто. Земли не видно. Начал пробивать облака вниз, и мой ведомый меня потерял. Когда я подошел к заданному району, смотрю – ведомого нет, вижу, «як» (я еще не знал, что это Решетов) подлетел, – увидел, что это Решетов, тоже без ведомого. Я встал ведомым. Смотрим, над полем боя 20 штурмовиков и 18 «мессершмиттов». Решетов с первой атаки сбивает одного, я – другого. Я чувствую: меня бьют – маневрирую. Решетов, изумруд-истребитель, как и положено ведущему, меня выводит из-под атаки. Я железно встал и за ним кручусь. Вот так 40 минут ковырялись. 3 самолета сбили: он – 2, я – 1, но главное, мы не дали растерзать штурмовиков. Прилетели – ведомые наши уже сидят. Поняли, что потерялись, и пошли на аэродром.

Мой ведомый, Коптилов, хороший парень. Он начал воевать на У-2, сделал на нем 850 боевых вылетов, ему Героя не дали, и он во время войны написал рапорт, переучился на истребитель и пришел к нам в полк. Но что такое У-2 – телега, а здесь техника пилотирования нужна. Он был король посадок, а вот вираж сделать не мог, и он меня терял, и не только меня. Прилетаем, все в мыле, а он сидит! По морде надавали ему, но культурно: дали, потом: «На платок, вытри…» Под суд не отдали. Мы понимали, что это летчик, что сделал он 850 боевых вылетов. У Решетова ведомый – прекрасный летун, но его накануне сбили, и он проявлял не трусость, а скорее неуверенность.

У меня не хватило горючего до стоянки. Подошла машина, подтащили самолет. 36 дырок в моем самолете; одна из дырок была снизу – снаряд прошел, пробил парашют и задницу мне поцарапал. А у Решетова одна, потому что я его прикрывал! Вот что значит дисциплина: мог бы и уйти, мог бы и уклониться, но командир для меня закон везде, во всех полетах! Дисциплина очень важна. И я так думаю, что по недисциплинированности тоже были потери. Вот Колю Зонова на моих глазах сбили. Нам дали участок фронта, на котором мы должны прикрывать войска, сосредоточившиеся для переправы, от авиации противника. Назначили истребители, составили график дежурства: один командир приводит восьмерку, потом другой его сменяет. Если бомбардировщики придут и разобьют переправу, ответственного найдут. Вот от этой границы до этой – умри, но не пропусти бомбардировщиков, а за границей – пусть бомбят, ты за нее не отвечаешь. И вот такой наряд, восьмерка Решетова. Первое ударное звено возглавляет Решетов. Я в его звене. Второе звено прикрытия – ведет заместитель, и там был Коля Зонов, в каждом звене 3 старых летчика, один молодой.

Для встречи противника нужно иметь скорость. Начинаешь крутое планирование с 2000, допустим, снижаешься с увеличением скорости, потом поднимаешься, постепенно теряя скорость. Разворот и опять снижение. Такие «качели». В случае появления самолета противника – с большой скоростью заходи и сбивай. Мы пикируем, сбиваем, а звено прикрытия нас прикрывает. Расстояние между группами было 500-800 метров, потому что дальше зрительная связь теряется.

Идут бомберы, а немецкая группа прикрытия на солнце. Наша группа пошла в атаку, и Коля Зонов потянулся за нами – хотел сбить, проявил инициативу. Ему командир группы говорит: «Встань на место!» – а он потянулся… Его сверху истребители сопровождения… Он выпрыгнул с парашютом. Я свои уставные обязанности выполняю, а сам смотрю, как он там. Немец зашел и парашют его расстрелял. И ведь не по-дурному погиб, а из-за отсутствия дисциплины.

Один летун любил, когда выполнит задание, приходить и с малой высоты делать бочку. Ему все командиры говорили, что не надо. И однажды он чиркнул крылом по земле и разбился. Засчитали как боевую потерю, потому что не успел сесть после выполнения боевого задания. Такие случаи бывали.

Четвертого я интересно сбил. Это было, наверное, под Будапештом. Задание я не помню, но я был в ударной группе. Не видел я ничего – видел ведущего. Развернулись, смотрю – перед моим носом вылезает «мессершмитт», целится сбить Решетова. Меня он не видел, так как выходил из-под меня, и я его не видел. Я на все гашетки, что были, нажал, и он передо мной разлетелся. Решетов: «Молодец!» А я и не верил, что я его сбил, думал, что не попал.

А третий… аэродром Хатван, возле Будапешта. Уже приближался конец войны. Там летали неоднократно на разведку аэродромов, и вот в какой-то момент я самолет на взлете сбил. «Мессершмитт-109».

– Отдавались ли личные победы на счета других летчиков?

– Было дело. Комэском третьей эскадрильи был ГСС Фотий Яковлевич Морозов [6] . Он сделал 857 боевых вылетов, и послали представление на вторую Звезду. Это был исключительно опытный летчик. Мы его называли «Мустафой» – был такой персонаж в фильме «Путевка в жизнь». В это время на месячную практику прислали инструкторов. В нашей эскадрилье был Абрамов из Качинского училища. Этот инструктор все время рвался в бой, но ведь сравнивать инструктора с боевым летчиком нельзя, и, когда обстановка позволяла, командир брал его с собой в полет. За месяц он сделал 30 боевых вылетов. Мало того, в одном из полетов кто-то, но не он сбил самолет. Он был в этой группе. И ему приписали. И после практики написали: «Прошел практику. В течение месяца выполнил 30 боевых вылетов, сбил самолет. Представляем к ордену Красного Знамени». Короче говоря, он приехал в училище с орденом. А в третью эскадрилью попал какой-то капитан. Стал выкаблучиваться: «Это не так, это неправильно, в Уставе так-то написано». Вылетов 10 сделал и вообще воспрял. На какой-то пьянке, причем проходившей без Фотия, капитана, обозлившись, избили, после чего он умер. Фотий, как комэск, взял вину на себя и получил 10 лет, но потом приговор смягчили, разжаловали в рядовые и оставили в полку, в нашей эскадрилье. Командующий армией Вершинин принял такое решение: «Раз тебе дали 10 лет, собьешь 10 самолетов – снимем судимость». А дело уже под конец войны было. Так вот все, с кем он летал, свои сбитые писали на него. Ведь для нас он был бог, даже рядовым. Мы же понимали, кто он и кто мы. Я с ним вылетов 10-15 сделал, сбивал. Так что к концу войны десять самолетов набрали, и его восстановили комэском, вернули звание майора.

Вообще взаимоотношения в эскадрилье были, как бы сказать, правильные, но и сложные, конечно. Бывали случаи трусости. От таких избавлялись. Один летун – три вылета сделал и три раза бросил в бою ведущего! Приходит в полк запрос. Надо послать на курсы усовершенствования одного летчика, имеющего не менее 30 боевых вылетов. Приписывают ему ноль и отправляют. Командир, может, и сохранил кого-то из летчиков, но, во-первых, он этому приписал ни за что, во-вторых, освободил его, дал возможность считать себя участником войны, а ведь на самом деле он трус.

У нас редко под трибунал отдавали. Только один раз я был свидетелем расстрела. При штабе дивизии служил повар. Я его немного знал, поскольку иногда там столовался. Однажды прилетаю с задания, к капониру подруливаю, смотрю – в капонире сидит этот повар, а рядом с ним часовой, поздоровались, он закурить попросил, я ему дал: «Что такое? Чего здесь делаешь?» – «Расстреливать привели». Я это воспринял как шутку, пошел докладывать, доложил результаты вылета. Иду, смотрю – самолеты садятся, целое представительство, на опушке леса красный стол накрыт, яма вырыта, и приводят этого парня. Военный трибунал, 3 человека. Я недалеко стоял. Выносят приговор: «За убийство венгерской гражданки суд приговаривает к расстрелу». Подвели к яме, выходит старшина, достает наган, стреляет – осечка. Сам майор достал и выстрелил. Потом я уже спрашивал ребят. Оказывается, он ночью деваху затащил на чердак, а когда начал ей в любви объясняться, то какой-то тяжелый предмет на голову ей упал и убил, – так рассказывали, а как на самом деле было – не знаю. Мы вообще мирных граждан не трогали. Мадьяры, румыны наши аэродромы чистили, их никто не обижал. Они к нам тоже хорошо относились. Я никогда не слышал слова «оккупанты», всегда вежливые были. Чехи вообще перед нами стелились, такие вечера нам устраивали.