Чтение онлайн

А батареи в Севастополе погибали одна за другой. Не отступая и не сдаваясь врагам, а по банальной причине – отсутствия снарядов. Сухие цифры секретных ведомостей говорят, что из подземных складов Севастополя корабли Черноморского флота вывезли боезапас весом в 15 тысяч тонн, а в первой половине 1942 года этими же кораблями, в том числе и подводными лодками, привезли 17 тысяч тонн. Зачем возили туда и обратно? На военных складах Кавказа и других районов хранились еще десятки тысяч тонн снарядов, не востребованных фронтом…

Не менее печальную картину, – еще одну промашку, и не просто очередную промашку, а крупный стратегический просчет! – показывала и строгая морская карта. Разноцветные точки и кружки вдоль побережья Крыма и особенно густо у Севастополя. Это сброшенные в море мины. И не одиночные, не группы, а усеявшие обширные территории, превратив их в минные поля. В те отчаянные дни лета 1941 года, когда линия фронта была еще далеко от Крыма, в штабе флота возник «итальянский синдром».

17 сентября нарком ВМФ сообщил Военному Совету Черноморского флота строго секретные сведения, добытые разведкой, что «в Софии ожидается решение турецкого правительства о пропуске в Черное море десяти военных кораблей Италии».

Сведения разведывательных органов взбудоражили штаб флота. Италия – союзница Германии! Возможна атака с моря! Возможна высадка вражеского десанта! Надо что-то срочно предпринимать! И последовал приказ, боевые корабли вышли в море и стали, – строго по плану! – густо засыпать прибрежные районы минами, устраивать минные поля. Вражеские корабли не подойдут и не высадят десант! Особенно густо насыпали мины в море вокруг главной базы Черноморского флота и на подходах к Севастополю. Оставили в море только один небольшой узкий проход, который легко заблокировать..

А что получилось в ходе боев, в дни обороны Севастополя? Этими своими минными полями черноморцы сами себе резко ограничили возможности, затруднили проход своих же кораблей в осажденный Севастополь. Не имея возможности широко маневрировать, они становились добычей немецких бомбардировщиков. Были случаи, когда свои боевые корабли подрывались на своих минах…

Потом еще один промах.

Тогда, в те опаленные тревогой последние дни октября 1941 года, он, Октябрьский, командующий Черноморским флотом, послал по спецсвязи шифрованную телеграмму в Москву, в Ставку, полную отчаяния и безнадежности. Он хорошо помнит написанные им строки:

«Положение Севастополя под угрозой. Противник занял Дуванкой, наша первая линия прорвана…»

В телеграмме он подчеркивал срочную необходимость перевода штаба флота и руководство флота на Кавказ, в Таупсе, а также вывода боевых кораблей в кавказские порты и предлагал в спешном порядке перевести туда же все запасы и военные склады… И сам командующий со штабом флота, опережая события, не ожидая указания из Москвы, на флагманском крейсере отбыл в Новороссийск..

Но из Москвы, из Ставки Верховного главнокомандующего за подписью Сталина пришла строгая Директива:

«Севастополь не сдавать ни в коем случае и оборонять его всеми силами!»

А заодно и приказ ему, адмиралу, немедленно вернуться в Севастополь и лично возглавить оборону.

И более полугода Севастополь героически держался, перемалывая немецкие дивизии и полки…

Того, чего адмирал так боялся, чего опасался полгода тому назад, в октябре 1941 года, именно то и происходит сейчас, в эти последние знойные дни июня: немецкие подразделения врываются в город… Снаряды уже рвутся на берегу Южной бухты, у входа в штаб флота.

А при строительстве, у штаба флота, расположенного в скале, не было предусмотрено в плане пробивать второй, запасной выход.

Адмирал задумчиво прошелся по кабинету, взглянул на красную кожаную папку с важными документами. Там лежала телеграмма от командующего Кавказским фронтом маршала Советского Союза Буденного, в которой тот подтверждал изданный ранее приказ, что из Севастополя эвакуации не будет. Адмирал знал наизусть ее содержание:

«Ваша задача остается прежней – прочная оборона. Дальнейший отход прекратить! Буденный».

Филипп Сергеевич снял трубку, позвонил Моргунову, начальнику береговой обороны:

– Как с запасным?

– Помещения готовы. Флотские связисты установили еще две мощные рации к тем, которые уже действуют на тридцать пятой, – ответил Моргунов.

Октябрьский, слушая доклад Моргунова, мысленно чертыхался. Надо же такому случиться! Командир мощной 35-й береговой башенной батареи капитан Лещенко, человек упрямый и своенравный, никогда не был в числе тех, кого ставил в пример, кого любил, поощрял и награждал командующий флотом. А вышло, что именно у него, в подземных казематах батареи, адмирал будет иметь последнее прибежище.

В военной прокуратуре, когда стало известно о том, что немецкие подразделения вышли к Северной бухте, среди сотрудников началась тихая, скрытая паника. Перед лицом надвигавшейся опасности подспудно возникала скрытая борьба между сотрудниками за личное выживание. Каждый думал только о том, как бы найти убедительную и вескую причину, чтобы с попутным кораблем отплыть на Большую землю. Но внешне это ни в чем не проявлялось, а наоборот, в аппарате кипела деятельность, создавалась видимость деловой активности. Еще сохранялся внешний лоск всемогущей организации, стоявшей особо и распространявшей свою власть над всеми.

Виталий Давыдович Чернявинский, начальник отдела военно-морской прокуратуры, одним из первых почувствовал, что в Севастополе земля горит под ногами и пора, пока не поздно, сматывать удочки. Он так и подумал: «земля горит под ногами» и «пора, пока не поздно, сматывать удочки». Но серьезного основания хотя бы на примитивную «временную командировку» в Управление флотом, которое находилось в Новороссийске, не находилось. Виталий Давыдович закрылся в своем кабинете. На письменном столе стопкой громоздились папки с текущими уголовными делами. За спиной, в крупном сейфе, лежали такие же папки. Многих дезертиров, пойманных провокаторов, засланных разведчиков, разоблаченных шпионов, самострелов, трусов, мародеров и паникеров, чьи дела сохранялись, уже давно не было в живых, их, по жестким законам военного времени, расстреляли. Остались лишь листы допросов, свидетельских показаний, решения суда да акты исполнения приговора.

Чернявинский хмуро и с неприязнью смотрел на эти папки. В каждой из них есть страницы, написанные его рукой. Они свидетельствуют о его личном и непосредственном участии в судьбе обвиняемого. И Виталию Давыдовичу очень не хотелось, чтобы эти папки попали в чужие руки. Очень! У него не раз возникало желание их уничтожить. Он сжег бы их с великим удовольствием, но начальство на это не давало разрешения.

Перебирая папки уголовных дел, у него в голове вдруг мелькнула спасительная светлая мысль. На папках стоял гриф «секретно» и «совершенно секретно». И подчеркнутая строка: «хранить вечно». Значит, их надо беречь! А чтобы сберечь, папки уголовных дел необходимо вывезти на Большую землю.