Чтение онлайн

– И много насобирали? – Дэвид поднял бровь. Зима была суровой, и весна ещё не успела разбудить цветы.

– Уйму.

– Почему бы им не носиться в лесу, если так хочется? – спросила мать.

– Просто, наверное, им следует быть поосторожнее, – сказал Дэвид. – Вы же не знаете этот лес. Здесь немудрено заблудиться.

– Там убили женщину, – сказала Кейт. – Пятьдесят лет назад. Решили, что она одержима дьяволом, и повесили. А её тело разрезали на…

– Довольно, – перебил отец, положив яблоко и нож.

– …на кусочки, чтобы… – она замялась, глянула на Мэгги. – Чтобы, если дьявол её найдёт… что-то там случилось. Я уже забыла.

– Её разрезали на кусочки, чтобы дьявол не смог вернуть её к жизни, – продолжила Мэгги.

Не успела она договорить, как отец грохнул по столу кулаком.

– Довольно, – повторил он.

Краткое ледяное молчание. Стол пестрил от солнечного света.

– Ну а как же, – легкомысленно подхватил Кельвин. – Что ж ещё делать в таких случаях?

– И говорят, дьявол до сих пор ищет кусочки, – сказала Мэгги, – и, если найдёшь её кость…

Отец встал так, что ножки стула скрежетнули. Занёс руку будто для удара, но только прижал ладонь ко лбу и покачал головой.

– Довольно.

Его лицо перекосилось от гнева.

Мэгги скрестила руки на груди, чувствуя, как затрепетало сердце. Она явно перегнула палку.

Дэвид прочистил горло.

– В лесу надо бояться не дьявола, – сказал он. – А зверей. Диких зверей. Вот кто запросто может разорвать на кусочки.

Отец отвернулся к окну.

– Нет в этом лесу ничего.

Все промолчали.

– Хватит сочинять небылицы, Мэгги, – тихо попросила мать.

Дэвид и Кельвин переглянулись.

– Я просто передал, что Мэри Редфилд видела, как девочки носились в лесу, – сказал Дэвид. – Кажется, она хотела, чтобы вы знали.

– Мне не надо докладывать, чем занимаются мои дети. Благодарю покорно.

– В следующий раз так ей и отвечу.

– Я не ребёнок, – сказала Мэгги.

Пока Кельвин прощался, она увязалась за Дэвидом к фургону.

– Я могу поехать на ферму с вами, – говорила она. – Правда. Могу вам помочь с детьми… – у Дэвида и Марии было столько детей, что их имена иногда вылетали из головы. Раньше их было пятеро, а теперь сколько, уже шестеро? Дэвид ещё не разменял третий десяток, но уже выглядел потрёпанным жизнью.

– Приезжай вместе со всеми в субботу. – Он поправил седло. Лошадь фыркала на холоде и тихонько била копытом. – Ты же слышала маму. У вас здесь своих дел хватает. – Дэвид посмотрел на неё. – И перестань рассказывать небылицы.

Она нахмурилась и зябко обхватила себя руками.

– Ты не знаешь, что здесь за жизнь, Дэвид.

– Бывает и хуже.

– Сомневаюсь.

– Просто слушайся взрослых, Мэгги. Ты здесь ненадолго. Просто постарайся… постарайся вести себя потише, – он наклонился, чтобы убрать ветку из-под переднего колеса фургона. Сломал её о колено. Треск эхом отозвался в тишине, с дерева вспорхнула испуганная птица.

Сегодня Кейт была какой-то бледной. Она говорила, что проснулась с головной болью. Порой у них обеих болела голова, прямо-таки раскалывалась. Когда Мэгги вернулась на кухню, Кейт как раз спрашивала у матери, можно ли ей прилечь.

«Хрупка, как весенний цветок», – подумала Мэгги. Она начала сочинять такие строчки ещё в Рочестере, когда педагог учил её писать стихи, хоть это ей никогда не давалось. «Бледна, как луна. Холодна, как… что-нибудь ещё».

Кейт ускользнула из кухни. Мэгги накинула на плечи шаль. Стоп, а где же серебряная булавка? В виде птички. Её подарила на Рождество жена Дэвида.

Мэгги искала в кухне, в гостиной, в каморке на первом этаже, где спали родители, в спальне наверху и всё время ругала себя за то, что умудрилась потерять булавку. Единственное, что у неё было красивого.

Так она и оказалась перед дверью в подвал. Отца опять не было дома, мать не следила, и Мэгги прокралась вниз по лестнице.

В подвале звуки, свет и запахи резко менялись, как бывает, когда входишь в церковь. Зябко, сыро, темно. Мать боялась заглядывать сюда, с тех пор как они переехали.

Булавка на глаза не попадалась. Как и кость ноги – или что это было.

«Найдёшь кость – и дьявол тебя настигнет».

Небылица превращалась в реальное воспоминание. Мэгги уже видела эту картину во всех подробностях: повешенная женщина, скрип ветки, человек с топором. Воображала без всякого труда.

Её воображение. Якобы очень опасная штука. Чуть ли не болезнь.

Это могла быть вовсе и не человеческая кость. Может, лошадиная. Может, чья-то ещё – волка или кошки. А может, никакой кости вовсе не было.

Внизу в одиночестве она ощутила в воздухе что-то новое – словно подвал изменился, что-то в нём сдвинулось. Голову будто сдавило – верный знак, что надвигается боль. Тень, которую замечаешь только краем глаза. Ощущение, будто в мозг что-то стучится, просится внутрь.

Мэгги не знала, сколько лет дому. Он казался старым. Потёртым таким, обжитым. Порой полнился скребыханьями и шепотками, от которых её мать вздрагивала и хваталась за сердце.

Все говорили, это просто ветер.

Булавки в подвале не оказалось. Наверное, её стянула Кейт, спрятала под подушкой. Бестолковое воровство – просто от нечего делать. Мэгги поднялась и заперла за собой дверь. По ту сторону послышался приглушённый шорох – словно за ней из подвала следовали шаги.

Ночью, в постели, тоска по Рочестеру мучила сильнее всего. Сперва пугала тишина леса. А потом – темнота дома, когда гасили все лампы. Такой непроглядной тьмы не бывает в настоящих местах, в городе. По ночам, когда пряталась луна, их спальня теряла очертания: ни углов, ни стен – сплошная тьма. И ни звука – только завывание ветра и поскрипывание снега на крыше.

А в Рочестере шум стоял ночь напролёт. Споры за окном, грохот экипажей. Всё время горели уличные фонари. И дом был полон гостей, съезжавшихся со всего штата Нью-Йорк и не только. Политические собрания на кухне, длившиеся часами ужины. Мэгги никогда не видела столько разных людей в одной комнате. На столе – хлеб, картофель, солонина. За столом – мужчины и женщины, молодые и старые, чёрные и белые. Говорили и говорили всю ночь до самой зари.

Фоксы – Джон и Маргарет – снимали только две комнаты на втором этаже, выходящие на улицу, и не собирались задерживаться там надолго. Эми и Айзек Пост говорили, что Фоксы могут оставаться сколько пожелают, но Джон каждый день твердил, что у него есть свой участок в Аркадии, по соседству с сыном, и он вот-вот построит там ферму и переедет. Вечером он закрывал дверь от шума и сутолоки дома и молча читал Библию.