Мы карелы
Шрифт:
А кто же все-таки будет хозяйкой в усадьбе? Образ будущей хозяйки вставал словно из тумана. Она рисовалась ему то блондинкой, то брюнеткой, но обязательно красивой, образованной… Но был этот образ изменчивый, как и сами женщины.
Вдруг Мийтрей помрачнел. Настроение сразу испортилось. Он даже выругался про себя. Черт бы побрал всех этих баб, а финок в первую очередь… Ему вспомнилась Кайса-Мария.
С Кайсой-Марией Мийтрей был знаком давно, еще с той поры, когда проходил в их заведении курс наук. Она была года на два старше его, но понравилась ему еще тогда. Бабенка симпатичная, особенно когда улыбается, чертовка. И в грустные минуты одиночества Мийтрей далее вспоминал о ней, хотя она и не была его избранницей. Сегодня вечером, увидев Кайсу-Марию, он очень обрадовался. Но она быстро ушла. Потом опять появилась в комнате, где они пили. Когда она куда-то поспешила, Мийтрей вышел следом за ней и, прижав ее в прихожей, попытался поцеловать. Он был навеселе, и при желании Кайса-Мария могла расценить все это как шутку. Но она вырвалась из объятий Мийтрея. «Ты… да как ты… Свинья! Вот тебе!» — и раз его по уху, два — по другому. Мийтрей настолько опешил, что увернулся лишь от третьей оплеухи. А Кайса-Мария убежала к себе на чердак. Все бы ничего, да черт принес Таккинена… Тоже, ходит по пятам, все выслеживает… И Таккинен стал очевидцем этой комедии. Мийтрея брало зло. Он-то был совсем уверен, что раз эта женщина состоит на службе в их заведении, то она, должно быть, потаскуха. Но, оказывается, и она презирает карел, даже прапорщика… Тьфу!
Мийтрей достал бутылку коньяка и хлебнул из горлышка. Он попытался думать снова о своей усадьбе — на этот раз без хозяйки-финки, но радужные видения больше не возвращались.. Вместо них в голову приходили всякие мрачные мысли. Он думал о судьбе Королева. «Не повезло бедняге», — вздохнул Мийтрей.
Впереди была только черная осенняя ночь, холодный дождь и бесконечная грязная дорога.
Бежав в Финляндию, Королев явился в Суомуссалми к главе Временного правительства Карелии Хуоти Хилиппяле и начал доказывать, как много он сделал, хвалиться, что мог бы руководить и большими делами. Королев не стал скрывать своих разногласий с целями Временного правительства.
Покусывая кончики черных усов, Хилиппяля смотрел на Королева с подозрением. Поди знай, что за птица этот Королев: служил у большевиков, они посадили его, потом отпустили… Но Королев был все же настолько видной фигурой, что Хилиппяля не имел права арестовать его.
— Ваша идея о создании независимой Карелии, не связанной с Финляндией и Россией, вряд ли осуществима, — говорил Хилиппяля с официальной вежливостью государственного деятеля.
И достал из стола газету «Кайнуун саномат». Номер был старый, еще апрельский. Синим карандашом были обведено одно место:
«По последним сообщениям из Ухты, в деле достижения независимости Карелии произошел благоприятный поворот: представители карельского народа приняли на недавно закончившемся своем съезде решение об отделении Карелии от России на вечные времена… Как будут организованы отношения Карелии с Россией и Финляндией после этого, пока не существует никакого конкретного плана. Ясно, однако, одно: Карелия, т. е. Олонецкая Карелия и Беломорская Карелия, не может образовать самостоятельного государства. Для этого их силы слишком слабы. Поэтому и в будущем Карелия должна войти в союз либо с Финляндией, либо с Россией… Мы не можем одобрить решения вопроса путем вооруженной борьбы и не верим в успех этой борьбы. Как финляндский, так и карельский народы преисполнены чаяниями мира. От военных акций надо раз и навсегда отказаться…»
Это было написано в апреле. Тогда Временное правительство Карелии находилось в Ухте. Теперь была осень. И «правительство» было в эмиграции, в Суомуссалми, и существовало на финские подачки.
— В Финляндии следовало бы ввести более строгую цензуру, чтобы не печаталась такая чушь, — заметил Хилиппяля, когда Королев наконец прочитал статью.
— О нашей независимости? — спросил Королев.
— Независимость, независимость, — передразнил Хилиппяля и, вырвав газету из рук Королева, смял ее и швырнул в корзинку для бумаг, хотя до этого, видимо, берег ее. — Какая это к черту независимость, если ее нельзя добиваться при помощи оружия? Кому-кому, а им-то помалкивать надо. Если бы они не прибегли к силе оружия, красные финны им дали бы жару!
Хилиппяля забарабанил пальцами по столу, поглядел в окно, из которого открывался вид на иссеченные дождем осенние луга усадьбы священника Кархулы, и попытался успокоиться. Но это ему не удалось — он опять взорвался:
— А их правительство… Изменник на изменнике. Сидят в мягких креслах, зады отращивают. О нет, они не скупились, когда рассчитывали на что-то в Карелии. Всякого наобещали. Больше, чем в их кошельке было. А что дали? Кукиш! А сколько мы, карелы, своих собственных денег вложили в это дело! Кто нам их вернет, кто? Теперь они заигрывают с большевиками. Дип-ло-ма-тия! Ишь, побежали в Тарту на поклон к большевикам, чтобы насчет Карелии поторговаться и руки большевикам полизать. Продадут они Карелию, твою независимую Карелию, вместе с потрохами. А какие права Остались у нас, у законного правительства Карелии? Сидим как нищие в доме этого попа, заседаем. На, читай вот вопрос, который мы имеем право обсудить!
Королев взял протянутую ему бумагу и начал читать:
«Господин X. Хилиппяля.
Приношу Вам свое уважение и прошу Вас установить, если это возможно, сохранность находившегося в Паанаярви склада К. В. П—ва. По последнему отчету С. Якконена, там должно быть: муки овсяной — 1 меш. (45 кг), ячменной — 1 меш. (32 кг), мучных остатков, собранных с пола, — 2 меш. (110 кг), порожних мешков — 89 шт…»
Королев бросил на стол бумагу и встал, не скрывая своего злорадства.
— Прошу простить меня. Я думал, что бы здесь ничего не делаете, а, оказывается, вы заняты столь важными государственными делами. Позвольте полюбопытствовать, послан ли вами запрос в Хельсинки относительно их мнения по серьезному вопросу о муке, собранной с пола? И как быть с мешками — оставить их в распоряжении Карельского правительства или же отправить в Хельсинки?
Хилиппяля побагровел.
Королев нахлобучил шапку и с порога бросил:
— Не смею больше отрывать вас от столь важных государственных дел. Прощайте.
Из Суомуссалми Королев поехал в Реболы к Таккинену и Сивену, которые, как он полагал, лучше других были осведомлены о его заслугах. Но Боби Сивен принял его очень холодно. Он слушал Королева с непроницаемым, холодным лицом, уставившись безжизненный взглядом куда-то мимо. Маленький рот его был крепко сжат, а нос нависал над ним грозным клювом.
— А вы, собственно, по чьему поручению прибыли сюда? — спросил он Королева и взглянул на Таккинена.
Таккинен, кажется, не подозревал Королева в том, что тот является большевистским агентом Во всяком случае, он ничем не показал своего недоверия. Его злило другое.
— Сколько мы вам послали оружия и продовольствия? Где они? Стоило вам увидеть десятка два русских, и вы тотчас же подняли лапки вверх и все отдали им. Вот она, ваша независимость!
— Но мы же готовились…
— Знаю, мне рассказали, каким образом вы напугали красных и заставили их отступить.
Королев хотел поехать в Хельсинки к высшему начальству, но Таккинен не пустил его.
Таккинен направил его к Хеймо Парвиайнену, дав ему вооруженного сопровождающего с каким-то письмом.
Расчет у Таккинена был верный. Парвиайнен знал о том, что Королев стремится занять руководящее положение среди карел, и, конечно, меньше всего Парвиайнену хотелось видеть рядом с собой такого конкурента. В войске Парвиайнена было много тунгудцев, недавно бежавших из Карелии. Стоит дать им понять, что их выдал Королев, пустить слушок и…
Едва Королев успел появиться в лагере Парвиайнена, как пошли разговоры:
— Вот он, сволочь. Это он составил списки да большевикам нас продал…