Чтение онлайн

Насытившись, писал автор-церковник, нечистые утверждают, что подобного почтения они не встречали в своей исконной вотчине – в землях нехристей: «Мы же походили по болгаром, мы же по половцем, мы же по чуди, мы же по вятичем, мы же по словеном».

Вместе с Гальковским, опубликовавшим «Слово… о посте», под болгарами мы понимаем волжских булгар-мусульман. Хотя среди дунайских болгар, как о том говорится во введении, долго ещё поминали языческих Богов и Богинь, народ в целом был крещён ещё в IX столетии. Уже Лев Диакон в X веке упоминает, что «болгары в чистоте исповедуют христианскую веру».

Про «датирующее» значение половцев в этом отрывке мы говорили в связи со Всеславом. Чудь – финно-угорские племена – также долго оставалась некрещёной. Вятичи нам уже известны как ревностные сторонники языческих обрядов.

В следующем, уже XIII веке они обеспечили церкви ещё одного мученика: печерский монах Кукша чересчур ревностно насаждал на их землях новую веру – ревностно и, по всей видимости, безуспешно. За что и удостоился мученического венца близ вятического города Серенска около 1215 (!) года.

Погребальные костры – вернейший признак приверженности язычеству – угаснут на землях вятичей веком-двумя позднее.

В том же Новгороде историки указывают даже особый налог, которым облагались упрямые «нехристи», – так называемое «забожничье» (в таком толковании этого термина сходятся два таких непримиримых оппонента и крупных специалиста по домонгольской Руси, как Б. А. Рыбаков и И.Я. Фроянов). В конце 20-х годов XIII столетия новгородцы даже потребовали от прибывшего в северный город на княжение Ярослава Всеволодовича, отца Александра Невского, отменить этот налог, причём это требование («забожничье отложи») возглавляло список, предъявленный князю.

Любопытная деталь, право же, – если уж Новгород требовал отмены налогов, которым облагались язычники, – это говорит о том, что таковых в вольном городе было немало.

Один языческий культ, существовавший в Новгороде того времени, отразился даже, кажется, в берестяных грамотах. Я имею в виду грамоты 794, 798, 849 и 955, упоминающие некую Марену. В грамоте 794 Петр – предполагается, что новгородский боярин Петр Михайлович – просит Марену оказать влияние на князя (!), когда тот станет наделять купцов (чем и как – непонятно, вообще, грамота сохранилась фрагментарно), причем в этой связи упоминает мор, прошедший зимою. В грамоте 798 некий Завид требует от неизвестного адресата, чтобы он (она?) велел(а) тому из своих сыновей, у которого есть зерно, отдать дань Марене. В грамоте 849 Петр (возможно, тот же, что и в первой грамоте) велит какому-то Демше выдать шесть гривен Микуле Кишке – но только «перед Мареной» и никак иначе, а вот Ярко гривен не давать ни при каких условиях, как бы тот ни упрашивал. Любопытнее всего четвертая грамота, с которой связан ряд забавных недоразумений. Общая же суть в том, что женщина по имени Милуша, обращаясь к Марене, говорит, что Косе Великой (по предположениям ученых, дочери Милуши) «выйти бы за Сновида. Ниже снова написано имя Марены с ласкательным суффиксом и разукрашенной, будто в летописи, заглавной буквой, а потом… вот тут-то и причина недоразумений! – написано «пей пизда и секыль». Журналисты в простоте своей решили, будто Милуша кроет матом адресата письма – стоило ради этого разукрашивать имя Марены столь любовно! А.А. Зализняк, академик, доктор филологии, вносит в вопрос ясность: «Оказывается, что в русском эротическом фольклоре есть такое же точно восклицание, как в этом письме Милуши: «пей + любое обозначение вульвы». Это глубоко архаичный образ, восходящий к фундаментальному индоевропейскому мифу об оплодотворении Земли, Матери-Сырой-Земли, Деметры – активным началом: Деушем, Зевсом, Юпитером и др. Земля пьёт дождь, проливающийся с неба, и плодоносит. Современное – «дождь напоил землю» – восходит к такому же образу. Не случайно Зевс оплодотворяет Данаю в золотом дожде. Есть работа Никиты Ильича Толстого о белорусском фольклоре, где есть выражения: «пьян, как мать» и «пьян, как земля» (имеется в виду напоённость Матери-Сырой-Земли). Он же связывает вульгарное «бухой» – «пьяный» с «набухать». Таким образом, восклицание: «пей, мать», «пей, земля» и даже «пей, п…» – надо понимать как сакральное заклинание с древним, глубоко поэтическим смыслом: «да наполнится, да будет напоено оплодотворяющим началом рождающее лоно!» В устах Милуши почти наверняка это цитата из «срамной песни», которая будет звучать на свадьбе, и она хочет сказать: «Маренка, да пусть же свадьба состоится!»

Общее мнение ученых, в частности исследовавшего этот вопрос А.А. Гиппиуса, что Марена грамот – это Марья, жена того самого боярина Петра Михайловича. Однако при внимательном рассмотрении становится ясно, что вывод этот как минимум вызывает сомнения. Нигде и ни в каких источниках Марью, жену Петра, Мареной не называют. Более того, если историю про передачу шести гривен еще как-то можно увязать с версией о боярыне – хотя совершенно непонятно, отчего ж тогда муж-боярин отсылает распоряжение о вручении денег не самой жене, а какому-то Демше, – то остальные не вписываются в нее никаким боком. Почему боярин просит свою жену повлиять на князя? Боярин, добавлю, новгородский – то есть один из тех, кто, собственно, решает – будет князь и дальше сидеть на престоле Господина Великого, или поедет… куда-нибудь. До абсолютной монархии, когда «августейшие рогоносцы» подкладывали свои половинки монарху в надежде, что «ночная кукушка дневных перекукует», Новгороду XII столетия дальше, чем до Марса! Почему Марене дают дань? В грамоте употреблено именно это слово. Не подарок, не взятку, не долг возвращают, не оброк, наконец, платят – а дань? Дань платили городам или князьям – это, скажем так, как минимум. И совсем непонятна грамота 955. Что за торжественность, что за разукрашенные буквы и ритуальные формулы? И почему у Марены просят о том, чтоб состоялась свадьба? Сама Милуша с дочерью зависит от Марены? Но почему тогда не попросить устно? Как-то с трудом представляю холопку, вступающую с хозяйкой в переписку. Да и мало тянет Милуша на холопку – вон, буквы разукрашивает, явно книги читывала… Сновид зависит от Марены? Это могло быть в двух случаях – или Сновид Марене сын, или холоп. Но партию с холопом трудно счесть завидной, и непонятно, с чего б тогда Милуше так просить об этом браке. А сына по имени Сновид у боярина Петра и боярыни Марьи источники тоже не знают.

Давайте-ка подытожим то, что мы знаем о Марене. Про Марену упоминается в четырех грамотах. При этом она сама не написала ни одной. Марена может повлиять на князя, когда не может повлиять новгородский боярин. Марена является надежной свидетельницей денежных сделок – гарантом, так сказать. Марене платят дань зерном. От Марены зависит – состоится или не состоится свадьба двух свободных новгородцев. Похоже это на боярыню – жену того самого боярина, который просит ее вразумить князя и требует от слуг давать деньги третьим лицам только перед нею?

Мне кажется, что не очень.

Сам Гиппиус пишет, что имя «Марена – языческое, имеющее глубокие мифологические и фольклорные корни». Однако тут же и садится в лужу, заявляя, что «так называлась деревянная кукла, чучело, которое сжигали или топили в воде в ходе купальских игрищ как символ умирания и воскресения природы». С тем же успехом я могу написать, что «Иисус Христос – это деревянная доска, перед которой становятся на колени христиане». «Куклу» назвали Мареной потому, что она изображала Марену – Маржену, Морену, Морану, Мару – Богиню славян.

Современный неоязычник, как правило, знает о Марене только одно – это «Богиня смерти». Ну и, соответственно, верит в легенды о Ее «борьбе» со «светлыми Богами» – благо авторы разной степени талантливости – от М. Семеновой до А. Асова – насочиняли уже достаточно много по этому поводу – в зависимости от характера принимая сторону той или иной стороны. Такие, возможно, и поймут упоминание в грамоте с именем Марены зимы и мора, но тема свадьбы поставит их в тупик. Но наряду с упоминанием Ее Абрахамом Френцелем, средневековым автором, как «De Marzana, Dea Morte, Dea Mortis», то есть Богини смерти, имеются и другие сопоставления, сильно отдаляющие нас от славянского аналога «старухи с косой». Чешский автор глосс к «Матери слов» сопоставляет Марену с Прозерпиной – не только владычицей подземного мира, но и подательницей плодов. Ян Длугош сравнил ее с Церерой – Богиней плодородия, и это проясняет для нас вопрос, почему к Марене могли обратиться за помощью в устроении свадьбы. Балтский аналог Марене, Мара или Маря, сливается в один образ с Богиней Судьбы и родов Лауме – в славянской мифологии ей соответствует Мокошь. Современные латышские язычники-диевтурибы почитают Мару как Великую Мать. Возможно, то же превращение Мары-Марены в основной лик Великой Матери, Пряхи Судеб (см. северорусские мифы о прядущей море или кикиморе), произошло и в Новгороде, благо население одного из трех древнейших концов Новгорода, Людина, составляли кривичи. Кривичи же наиболее близки к балтам из всех славянских народов, даже само их название сопоставляют с названием языческих жрецов балтов – криве или креве, и наоборот – латыши до сих пор называют всех русских криевсами.

Кстати, к проявлениям язычества в крещеной Руси относят и обычай насыпать покойнику в гроб зерен, зародившийся во времена язычества, его следы, например, найдены в знаменитой Черной Могиле под Черниговом – это к слову о «дани Марене», которую предполагалось платить зерном в грамоте 798. Обычай это, как отмечают археологи, был особенно распространен в Новгороде в XII веке. Здесь как бы объединяются темы плодородия и смерти.

Да, молодоженов на свадьбе ведь тоже осыпали зерном… И новобрачная считалась умершей для рода – не оттого ли именно Марену просила о помощи мать невесты?

Остается объяснить сам странный, казалось бы, факт написания писем – Богине. Если ясно, зачем писать о передаче денег перед Ее лицом – чтоб Она была свидетельницей договора, – если понятно, почему человек, по всей видимости, лишенный возможности совершить подношение Ей, просил об этом других, то зачем людям писать Бессмертной?

Между тем обычай оставлять у святых мест молитвы-записочки сохранился на русском Севере едва ли не до наших дней. Отражением его является и коми обычай «кабала» – когда колдун обращается к лесному духу в записке на бересте, которую выкладывает на урочное место вместе с подношениями, – обычай явно заимствованный «заволочской чудью» у более культурных новгородцев. На Руси же существовал чуть ли не до петровских времен обычай класть в гроб с покойником письма привратнику иного мира, которым почитали на Руси Николу – заместителя в этой должности языческого Волоса. Причем первым известным последователем этого обычая стал не кто иной, как очередной выходец с балтийско-славянского севера варяг Шимон-Рюрик, учредитель и спонсор Киево-Печерского монастыря. И я полагаю, что сын Варяжского моря взял с собой на тот свет не византийский пергамент – а бересту, бересту, на которой «людии новгородские от рода варяжска» писали письма – друг другу и, как теперь выясняется, своим Богам…

Попытаемся теперь перечитать эти письма – не по букве, а по смыслу…

…Марена, вразуми князя нашего, который дары купцам раздавать собрался. Зимний гнев Свой напомни…

…Демша, ты шесть гривен Микуле только перед кумиром Матушки давай. Может, хоть Ее побоится, шильник! А Ярьке не давай, у этого ничего святого нету!

…скажи сыновьям, кто сможет, пусть зерно за меня принесет Марене-Государыне в дань!..

…Дочке бы моей, Великой Косе, за Сновида бы выйти… Маренушка-матушка, пусть сбудется!..