Мы никогда не звали его Джо
Шрифт:
Это была великолепная люстра, огромная, украшенная мириадом подвесок, похожая на собор Нотр-Дам, перевернутый вверх ногами на полотне Сальвадора Дали. И Президент не выдержал. С восторженным воплем он вскочил на плечи высоченного генерала, перепрыгнул на пальму, раскачался как следует — из его карманов посыпались на головы собравшихся еще два ордена, орехи, бог весть как оказавшаяся у него зажигалка — и влетел на люстру. Однако люстра — это не лиана. Хрустальные висюльки градом посыпались на стол и собравшихся, захлопали взорвавшиеся лампочки, Президент покачнулся и с молодецким воплем рухнул вниз, на стол, прямо в огромное блюдо с датскими бутербродами, час назад доставленными самолетом из знаменитого копенгагенского ресторана «Оскар Давидсен» Мы бросились к нему, но все оказалось в порядке, он даже не ушибся. Рядом с ним оказалась ваза с бананами, и он восседал в блюде веселый, взъерошенный, в каждой лапе — по банану.
Я зажмурился и стоял с закрытыми глазами, вокруг гомонили:
— Вот-вот, чего-то в этом роде я и ожидал, так мне и говорили — простой, демократичный…
— В самом деле, никакой чопорности, ничего от Старого Света, и правильно, я считаю — в конце концов, мы Новый Свет…
— Нет, но какого благородства человек, а? Как это мило с его стороны — вручить орден даже послу Гванеронии, хотя отношения у нас сейчас с ними…
— Настоящий джентльмен, верно? Он — с Юга, и не возражайте! Только там у нас еще и сохранились настоящие джентльмены… Он наш!
— И нисколечко не задается. Как-то чувствуется, что с ним можно запросто поговорить, верно?
— Да, другой на его месте задрал бы нос — из безвестности в Уайтхауз…
— Такой милый… Том, ты не мог бы меня представить?
— Дорогая, вот же мистер Джордан!
— Да-да, мистер Джордан, будьте так любезны!
Я открыл глаза. Президент уплетал бананы, далеко расшвыривая кожуру, тотчас исчезавшую в карманах любителей сувениров. Теперь я был спокоен. Президент мог вытворять что угодно, потому что он был Президентом. И вообще с чего это я взял, что он может шокировать публику? Не хватит времени и места, чтобы перечислить все странности, которыми страдали владетельные особы, — но разве им переставали воздавать почести? Да и чем можно удивить после панков, сексуальной революции, пробежек голых толп по улицам наших городов и всего прочего? Двадцатый век дал нам многое, и плохое, и хорошее, но напрочь отучил удивляться…
Мне стало легче, и я почувствовал себя прекрасно. Я взобрался на стол, уселся, свесив ноги, и непринужденно обратился к собравшимся:
— Прошу садиться, господа и дамы!
И налил себе шампанского. Президент сунул мне банан и зажал вазу между колен, подозрительно поглядывая вокруг — гости дружно полезли на стол, стараясь оказаться поближе к Президенту. Парагвайский посол угодил на салатницу с остро вырезанными краями, очень неудобную для сидения, но терпел и гордо поглядывал на тех, кто устроился подальше. Вокруг тихо, но так, чтобы Президент слышал, шептались:
— Ново! Оригинально!
— Свежо!
— И до чего демократично!
Перед Президентом выстроились в ряд три вазы с бананами и он, убедившись, что любимого лакомства достаточно, раздавал их направо и налево, а я представлял ему гостей, тут же забывая их имена, мне шептали новые и новые, кто-то услужливый наполнял мой бокал, играла музыка, Президент уже вальсировал с королевой сезона миссис Нокмаллер, неизвестно откуда на моем фраке появился десяток орденов, и какой-то терракотовый полковник торопливо прикреплял одиннадцатый, шепча что-то про военную, экономическую и финансовую помощь, моральную и политическую поддержку, заверял, что они там у себя самые настоящие демократы, а их почему-то упорно именуют хунтой, до слез обидно… Кто-то раскачивался на люстре, хрусталинки сыпались на головы и за шиворот, Президент во главе толпы светских львов и львиц скакал по столам и пальмам. Все смешалось. Люстра, теряя последние подвески, рухнула под тяжестью двух бонвиванов, трех полковников и самого молодого епископа, но никто не обратил на это внимания — в зале никого почти не осталось, из парка доносился треск веток и рев: «Гип-гип-ура, Смит!» И я понял, что мы признаны светским обществом…
Второй блокнот
…«линкольн» Уайтхауза ждал меня в аэропорту. Шофер оказался новый, незнакомый, и я молчал. Скоро я обнаружил, что мы свернули на Шестое федеральное шоссе и мчимся, судя по солнцу, на юго-восток, совсем в другую сторону.
— Эй, куда вы меня везете? — спросил я.
— Так мы же переехали, мистер Джордан, — сказал шофер. — Вы что, пока рыбачили, радио не слушали?
Радио я не слушал. Он рассказал, что с наступлением лета Президент вдруг расхворался, захандрил, стал раздражительным. И созванный консилиум медицинских светил нашел, что глава государства страдает одной из разновидностей клаустрофобии. Президенту было очень неуютно в каменном Уайтхаузе, посреди огромного бетонного города…
Нужно было срочно что-то предпринимать. Медицинские светила ратовали за немедленный отдых на лоне природы, однако политики считали, что при нынешней международной обстановке длительное отсутствие Президента на посту недопустимо и может вызвать нежелательные толки. Страсти разгорались. Политики обвинили медиков в некомпетентности и недопонимании, медики политиков в том, что политика тем дороже здоровья (на что политики заявили, что так оно и есть). Начинали уже переходить на личности. Но положение спас молодой врач, не имевший, собственно, права голоса и состоявший при консилиуме в качестве стенографиста, ассистента и мальчика на побегушках. Сей молодой человек и предложил просто-напросто, не отрывая Президента от дел по управлению государством, перенести Уайтхауз на летний период в какой-нибудь близлежащий лес, и наши горячо ухватились за эту идею, она их вполне устраивала…
Лес был окружен проволочной сеткой трехметровой высоты, и вдоль нее невозмутимо патрулировали полицейские дозоры. Секретная служба понатыкала на деревьях свои ночные телекамеры, датчики и детекторы. Вдоль наскоро проложенных бетонных дорожек установили фонари и указатели.
«Кабинет Р. Стэндиша — направо, мимо сосны № 46, дуб 14/К».
«Кабинет Р. Джордана — налево, за ручьем, дуб № 24/Е».
«Секретариат — вязы с 12/А по 76/Р». И так далее. Они здесь неплохо устроились — к деревьям-кабинетам были подвешены веревочные лестницы, на помостах, сооруженных в кронах, разместились кресла, столы, софы, кровати, телевизоры, компьютеры, телефоны и пишущие машинки. На деревья провели даже воду и свет. Кухня, правда, осталась на земле — кухарки заявили, что в их годы грешно лазать по деревьям. В целях благопристойности секретарш обязали носить джинсы и брючные костюмы, временно изгнав юбки. Гринхауз действовал, как часовой механизм…
Я шел по дорожке, разыскивая свой кабинет. На деревьях тихо стрекотали пишущие машинки, звонили телефоны, жужжали телетайпы, у веревочных лестниц стояли в очереди посетители. Справа, перепрыгивая с верхушки на верхушку, промчался Президент — веселый, полностью излечившийся от меланхолии. Следом, шаря по кронам, топотали понизу телохранители.
Навстречу мне шагал сенатор Фэйсом-Тэйбл, бережно неся что-то в носовом платке.
— Здравствуйте, сенатор, — сказал я.
— Здравствуйте, голубчик, — седенький он был, благостный. — Отдохнули, загорели, заметно, да…
— Что это у вас?
— Это? — он моргнул и пожевал губами. — Знаете, голубчик, опять забыл, этот, как его… Вы не помните?
— Проверен, голубчик, проверен, — закивал наш Мафусаил. (Толку от него в сенате, откровенно говоря, давно никакого не было, хватало его только на то, чтобы по старой памяти воевать за интересы авиационных концернов.) — Вполне соответствует. Еж? Знаете, голубчик, я ведь забыл совсем, как их и звать, пока истребители пристраивал, все эти прокуренные комнаты наши, политика, который год подряд без передышки. А тут травка, эти поют, ну как их, вспомнить не могу, и эти бегают, как их, вылетает из головы, хорошо-то как, хвала Создателю…
Он улыбнулся мне и засеменил прочь, на кухню, за молочком для этого, как его, вот незадача, снова из головы вылетело…
Холла я нашел в его кабинете — на дубу под соответствующим номером. Дупло у него было оборудовано под бар с холодильником, и мы выпили по случаю моего возвращения.
— Вот, полюбуйся, — сказал он. — Мне пришлось заниматься и хозяйственными вопросами, ты посмотри, что пишут…
«Гринхауз, дуб 4/А, господину Президенту.
Уважаемый господин Президент!
Во время заселения Гринхауза мне был выделен кабинет-тополь 315-Н, в то время как мой заместитель Д. Бейтс получил кабинет-вяз 41/С с вдвое большим, нежели у меня, количеством веток, более густой листвой, большим диаметром ствола и более внушительным внешним видом. В связи с этим прошу Вас изыскать способ предоставить мне более соответствующее моему служебному положению помещение, так как нынешнее мало способствует повышению моего престижа в глазах моего заместителя, коллег и посетителей.