Чтение онлайн

А потом последовала тягостная для Болгарии процедура детронизации царя Бориса. Вместе с братом Романом, которого греки оскопили, он был отправлен в Константинополь и принял участие в торжественном триумфе, который устроил себе после возвращения из-под До-ростола Иоанн Цимисхий.

Император въехал в византийскую столицу на белом коне. Впереди него шла колесница, на которой были положены парадная багряная одежда болгарского царя, царская корона, а также священная для болгар икона Богородицы. Цимисхия сопровождал блестящий эскорт.

Корона болгарских царей была отдана в храм святой Софии, а затем в императорском дворце Борис сложил с себя царские знаки отличия — снял драгоценную одежду, царскую обувь. Ему было присвоено звание магистра.

Армянский историк Степаиос Таронский, оставивший нам свидетельство о византийско-болгарской войне 971 года, сообщил, что в то время Цимисхий многих болгар «положил на месте (в сражениях), а остальных разогнал в разные стороны и принудил булхарский народ покориться».

Расколотая, залитая кровью, ограбленная и униженная Восточная Болгария была окончательно сломлена Византийской империей. Двурушническая провизантийекая политика правящих верхов страны привела Болгарию к национальной катастрофе.

После июльской битвы под Доростолом стало ясно, что удержать крепость на Дунае не удастся. И посольство Святослава, появившееся в стане греков, стало следствием этого понимания ситуации. О нем примерно одинаково рассказали и «Повесть временных лет», и Лев Дьякон. Византиец записал: «Император охотно принял предложение союза». А русский летописец историю этого посольства передал так: Святослав направил своих «слов» к Иоанну Цимисхию со словами: «Хочу миръ имети с тобою твердъ и любовъ». В ответ император прислал свое согласие и дары русскому князю. Это означало, что стороны выразили готовность восстановить отношения «мира и любви», которые давно уже связывали оба государства и к которым они вновь и вновь возвращались после конфликтов и военных столкновений.

Летописец передает и размышления Святослава и его дружины по поводу предстоящих мирных переговоров: «Аще не створнмъ мира со царемъ, а увесть (узнает) царь, яко мало насъ есть, пришедше оступять (окружат) ны (нас) въ граде. А Руска земля далеча, а пече-нези с нами ратьни, а кто ны (нам) поможеть?» Святослав якобы указал на то, что греки согласились вновь уплачивать Руси дань — «то буди доволно намъ». И тут же заявил: «Аще ли почнеть не управляти дани, да из-нова из Руси, совкупивше вой множайша (много воинов), поидемъ Царюгороду». Святослав не отказывался от продолжения борьбы, мечтал о новом походе на Константинополь, о будущих победах.

Б этих размышлениях и словах видна вся неукротимая максималистская натура русского князя, чувствуется его глубокая ненависть к Византии, стремление вести с ней борьбу до конца, Сейчас сила была не на его стороне, коалиция распалась, дружина поредела, к тому же греки шли навстречу, Исход борьбы могло решить только будущее...

Наутро русское посольство вновь появилось в греческом лагере. Судя по тому, что в тексте договора с русской стороны упомянут Свенельд, а с византийской — Феофил, можно полагать, что оба они возглавляли посольства сторон на переговорах по выработке как условий перемирия, так и условий долговременного мира.

Свенельд, таким образом, проявил себя не только как воевода и Игоря, и его сына, не только как политический деятель, который находился в качестве представителя русского князя при болгарском дворе, но и как видный дипломат.

Что касается Феофила, то это, без сомнения, крупный византийский дипломат епископ Феофил Евхаит-ский. Он вел переговоры с болгарами и восстановил дружбу между Византией и Болгарией в 968 году. Думается, что он же осуществлял выработку мирных условий со Святославом и болгарами летом 970 года. В этом случае в его руках сосредоточились нити всей русской политики Византии как при Никифоре Фоке, так и при Иоанне Цимнсхии.

Наутро византийский император принял русское посольство. Тут же Цимисхий предложил послам изложить свои соображения, и снова послы подтвердили желание Святослава о заключении договора «мира и любви», т. е. о возвращении обеих стран к нормам договоров 907—944 годов, которые десятилетиями определяли взаимоотношения двух государств. Сразу было дано указание писать посольские речи «на харатью», т. е. класть их на пергамент.

Вначале стороны договорились об окончании военных действий, о заключении мнра; условия письменного договора были отложены на последующие переговоры.

Лев Дьякон сообщает, что русские послы в лагере Цимисхия согласились с греками о следующих условиях мира: руссы передают грекам Доростол, освобождают пленных, уходят из Болгарии и возвращаются в свое отечество. Греки же обязываются пропустить руссов по Дунаю, не атаковать их своими огненосными судами, которые перекрывали выход в Черное море. Цимисхий обещал предоставить руссам на обратную дорогу хлеб — по две меры на каждого воина.

Этот же хронист, а также другие греческие авторы упомянули о том, что стороны договорились считать себя «по-прежнему друзьями». А это означало, что восстанавливались условия об уплате Византией дани Руси, о чем также сказала и русская летопись.

Одним из условий мира стало обязательство Иоанна Цимисхия направить послов к дружественным Византии печенегам с просьбой пропустить беспрепятственно русское войско на родину. Цимисхий дал такое обещание.

Но выработка этого соглашения была лишь половиной дела. Следовало определить дальнейшие взаимоотношения между государствами, обратиться к судьбам Болгарии, Северного Причерноморья, Херсонеса, других направлений внешней политики обоих государств. И тут в полном блеске выступили Феофил Евхаитский, Све-нельд и другие деятели, проводившие переговоры.

Их продолжение шло уже в Доростоле, в лагере Святослава, И если в выработке условий мира в греческом стане принимал участие Иоанн Цимисхий, то теперь в русском лагере в работе посольского совещания принял участие Святослав, Так руссы и греки и вели переговоры то в русском, то в византийском лагере, и в этом следует усматривать не простую случайность, а стремление сторон, и в первую очередь потерпевшей поражение Руси, поставить переговоры на равноправную основу.

Здесь, в Доростоле, и был выработан проект нового русско-византийского договора. Однако его утверждение произошло все-такн в греческом стане, и это ясно говорит о том, что проигравшей стороной была Русь. Вот они, первые слова нового договора: «Равно другаго свещанья, бывшаго при Святославе, велицемъ князи рустемь, и при Свеналъде, писано при Фефеле синкеле (при Феофиле) и к Ивану, нарицаемому Цемьскига, царю гречьскому в Дерестре (Доростоле), месяца июля, индикта 14, в лето 6479 (в 971 году)».

Они ясно указывают, что проект договора был выработан в стане Святослава с участием самого русского князя, что Свенельд и епископ Феофил были руководителями своих посольств на этих переговорах, что окончательное утверждение договора состоялось все-таки в стане Иоанна Цимисхия. Но изначальный текст договора был составлен на русском языке. И это не случайно.

В этом договоре, идущем от лица русского великого князя, содержатся лишь конкретные обязательства Руси, а в отношении всего остального сказано весьма лаконично, но выразительно: «...да схранимъ правая съве-щанья», т. е. обе стороны обязались хранить в непоколебимости прежние договоры, выработанные Русью и Византией в прошлом. И в этой фразе заключен основной смысл всего соглашения. Все, что говорится в договоре 907 года об уплате Византией дани Руси, все, что имеется в виду в договоре 944 года по поводу политических, экономических, юридических взаимоотношений двух стран, их подданных, остается в силе. А это значит, что Русь сохранила свои завоевания в Приазовье, Поволжье, удерживала позиции в устье Днепра, как это сформулировано в договоре 944 года.