Чтение онлайн

С фронта доносится сильная артиллерийская канонада. Грохочут орудия кораблей, находящихся в бухтах Севастополя. То и дело над городом появляются вражеские самолеты. По ним беспрерывно бьют зенитные батареи.

С фронта поступают раненые. Из госпиталя, в свою очередь, раненых отвозят в порт и на кораблях эвакуируют на Большую землю.

Вечером ко мне приходят Ищенко и Будяков. Рассказывают, что сегодняшний день был, пожалуй, самым тяжелым. Больше всего досталось нашему четвертому батальону, оборонявшему высоту 154,7. Фашисты затеяли психическую атаку на нашем левом фланге. Поднявшись во весь рост, пьяные, они напролом лезли на позиции четвертого батальона и на соседа левее нас — 31-й стрелковый [133] полк. Враг нес огромные потери, но рвался вперед. Под его напором 31-й полк отошел, оставив открытым наш левый фланг. Противник потеснил и четвертый батальон, заняв восточный отрог высоты 154,7, а к ночи обошел Телеграфную гору и стал угрожать нашему КП. Опять пришлось вводить в бой разведывательный и комендантский взводы под командованием майора Красникова. Немцы вели сильный автоматный огонь, забрасывали наши окопы гранатами. Но подоспел батальон Подчашинского, и общими усилиями противник был рассеян и отогнан за Телеграфную гору.

Гитлеровцы пытались еще несколько раз атаковать позиции нашей бригады, но каждый раз несли большие потери и откатывались назад.

К нам возвратился второй батальон капитана Гегешидзе, сражавшийся до этого на участке бригады Горпищенко. Бойцы батальона перенесли тяжелые испытания. С начала декабря они держали оборону в районе Сахарной головки. В ночь на 17 декабря батальону была поставлена задача восстановить положение на участке батальона Петровского из бригады Горпищенко, который отступил под натиском неприятеля.

Гегешидзе выполнил задачу, отбросил противника за хутор Кара-Коба. При этом было уничтожено свыше 500 немецких солдат и офицеров, захвачены трофеи. Полковник Горпищенко объявил благодарность всему личному составу батальона. Гегешидзе стойко отражал атаки гитлеровцев в этом районе, а 24 декабря привел своих моряков на наш участок, и прямо с марша они вступили в бой.

Натиск гитлеровцев слабеет. Вскоре они вовсе прекращают атаки. На всем Севастопольском фронте наступает относительное затишье. Объясняется это не только огромными потерями, которые понесли гитлеровцы во время своего бесплодного наступления. Важнейшую роль сыграла высадка советских войск в Крыму, знаменитая Керченско-Феодосийская операция, нагнавшая ужас на гитлеровцев и заставившая их отвлечь значительные силы от Севастополя на образовавшийся новый фронт.

Так бесславно закончился для врага второй штурм черноморской твердыни. Дорого он обошелся немцам.

Только на участке нашей бригады, как мы подсчитали, враг потерял половину 170-й немецкой дивизии и [134] значительную часть горно-стрелковой бригады румын, всего около 6000 солдат и свыше 100 офицеров. Мы захватили 40 станковых и ручных пулеметов, 13 минометов, 500 винтовок, большое количество гранат, снарядов, мин и патронов.

Конечно, и мы понесли чувствительные потери в личном составе, но они оказались, по крайней мере, раз в десять меньше немецких.

Время передышки бригада стремится использовать для укрепления и улучшения своих позиций.

31 декабря я упросил начальника госпиталя выписать меня досрочно. С рукой на перевязи возвращаюсь на фронт.

Командный пункт бригады теперь перенесен с переднего края обороны в более укрытое и удаленное место — на Федюхины высоты, в глубокую лощину. Недалеко от КП, на возвышенности, оборудован ближайший наблюдательный пункт, с которого просматривается весь фронт бригады и ее вторые эшелоны. Неподалеку, в другой балке, оборудованы позиции минометов, тут же наши разведчики отрыли себе землянки для дневного отдыха. У западной подошвы Федюхиных высот находятся наши артиллерийские позиции.

В новой штабной землянке чисто и тепло. Начальник штаба полковник Кольницкий установил строгий внутренний распорядок, создал необходимую рабочую обстановку. Землянка освещается электрической лампочкой от аккумулятора. Прибываю я вовремя: здесь собрались командиры и политработники. Комиссар Ехлаков проводит совещание на необычную в этой боевой обстановке тему: «Как встретить Новый год?»

— Русский человек, где бы он ни был, не может не отметить Новый год, — говорит Ехлаков. — Но фронтовые условия не позволяют нам встречать первый военный Новый год за столом, тем более с нашими прежними веселыми тостами. — Комиссар поднял правую руку, как будто держал в ней бокал. — А встретить надо. Я попросил у командования сектора разрешения устроить небольшой «концерт», чтобы по-черноморски «поздравить» противника с Новым годом. Такое разрешение мы имеем. А вот как раз и командир к нам вернулся, — Ехлаков направился ко мне навстречу. — Правда, он пока с одной рукой, но... [135]

— Но при вашей помощи можно и без руки обойтись, — весело подхватываю я. — С удовольствием включаюсь в разработку программы задуманного вами концерта. Выступим полным ансамблем.

В новогоднюю ночь на всем участке фронта бригады мы атакуем немецкие позиции и отбрасываем противника в отдельных местах до четырехсот метров.

— Хорошо начали новый год! — потирает руки комиссар. [136]

У нас на фронте без перемен

Связной Саша

Зима нынче свирепствует не считаясь с географией Крыма. Снега нанесло столько, что проехать по Лабораторному шоссе в город почти невозможно. Некоторые наши бойцы-южане плохо переносят холод. В бригаде уже есть несколько случаев обморожения.

Немцам, видимо, и вовсе худо. Забились в свои норы, их позиции словно вымерли. Положим, тишины все равно нет. Ни с того ни с сего затрещит вдруг пулемет. Рядом другой подтянет.

— Замерз немец, погреться захотел, — посмеиваются наши бойцы, прислушиваясь к этой перекличке.

Жизнь пошла несколько размереннее. Мы восстановили учебу, наладили трехразовое питание горячей пищей, ввели еженедельное мытье в бане. Политотдел организовал в подразделениях художественную самодеятельность. Пополнился до полных штатов наш бригадный духовой оркестр. Руководит им мичман Щепин, которого матросы в шутку зовут «Бетховен». Общее с великим композитором у Щепина только одно — он немного глуховат.

До января у меня не было вестового, или, как тогда называли, связного. Да я в нем и не нуждался. Но в январе для меня и комиссара отрыли отдельную землянку вблизи командного пункта, и Ехлаков подобрал мне в качестве связного молодого краснофлотца Александра Федорова. [137]

Саша, как мы теперь его зовем, родился в Орле, в семье рабочего-железнодорожника. Он производит впечатление наивного юноши. Светло-русые вьющиеся волосы, небольшой вздернутый нос, пухлые румяные щеки, приподнятая верхняя губа, из-под которой проглядывают широкие белые зубы, — все это придает ему мальчишеский вид. Психология его тоже близка к детской. Очень доверчивый, он все принимает за чистую монету, не разбираясь, когда говорят в шутку, а когда всерьез. Но у Саши оказались ценнейшие качества — исключительная исполнительность, бесстрашие и физическая выносливость.

Войдя ко мне в землянку, Федоров представился так четко, словно держал экзамен по строевому уставу.

На его голове красовалась черная барашковая кубанка с красным верхом, из-под кубанки выбивались завитки волос, под защитной плащ-палаткой виднелся черный бушлат и брюки-клеш. На груди автомат, сбоку — кавалерийская шашка. Он как бы олицетворял сразу три рода войск: пехоту, кавалерию и флот.

— Здравствуйте, Федоров, — вставая из-за стола, приветствовал я своего нового помощника.

— Здравия желаю, товарищ командир бригады! — бойко ответил он.

— А как звать тебя, товарищ Федоров? — спросил я, невольно перейдя на «ты», таким он показался мне юным.

— Александром... нет, Сашкой, — поправился он, — меня все зовут Сашкой.

— Ну вот, Саша, будешь моим связным.

Знакомлю юношу с его основными обязанностями и главной из них — ходить со мной на передовую линию. Последнее, очевидно, Саше нравится больше всего: заулыбался, но сразу принял серьезный вид, вытянулся построевому, положил правую руку на автомат, а ладонью левой руки ударил о ножны шашки: