Мы — разведка. Документальная повесть
Шрифт:
На третий день мы пришли в Петрозаводск. Этот город лихорадила эвакуация, и сколько мы ни бегали, так ничего и не смогли добиться — в военкомате, в других организациях нас считали чужими и даже подозрительными. Удалось выяснить, что мои родственники уже уехали из Петрозаводска в Пудож. Ничего не оставалось, как двигаться туда же, на восточный берег Онежского озера.
Район пристани и все близлежащие улицы были забиты людьми и вещами. Оказалось, что основная эвакуация населения и различного имущества проходила как раз через озеро. Были мобилизованы все плавучие средства: буксиры, баржи, карбасы — но вся эта мелкая озерная посуда не управлялась с перевозкой людей.
В первую очередь отправляли женщин, детей и стариков. В суматохе нам удалось проскользнуть мимо охраны на пристань и забраться на одну из барж, готовую к отправлению. Но вскоре появился патруль и в два счета выдворил нас: выяснилось, что эта баржа предназначалась только для детей.
Не долго размышляя, мы тут же нацелились на другую баржу, на сей раз спрятались — забились за чьи-то объемистые узлы.
Отплыли. А через час нас догнали фашистские самолеты. Они швыряли бомбы и стреляли, как на учебном полигоне.
Катер, буксировавший нашу баржу, загорелся и через некоторое время затонул.
За войну мне пришлось побывать в разных переделках, видеть кровь и смерть, но никогда я не испытывал такой беспомощности, такого ужаса, как тогда, на Онежском озере. Набитая людьми баржа, лишенная возможности двигаться, огромной мишенью покачивалась на волнах, и гитлеровские летчики делали все, что хотели. Крики раненых, стоны, паника. Мы, трое парней, а этом аду не отличались от женщин — тоже кричали, ругались, чего-то требовали и смертельно трусили.
Самолеты исчезли, и вскоре к нам подошел буксир. Оказалось, что он тоже осиротел — воздушные бандиты потопили его баржу, ту самую баржу, откуда нас выгнал патруль и на которой плыли дети. Теперь катер подхватил нашу израненную посудину.
Наступили сумерки, и понемногу все успокоилось. Оказали первую помощь раненым, накрыли убитых, а на рассвете причалили к пристани поселка Стеклянное, что в устье реки Водлы. Потом мы опять плыли на катере вверх по реке, километров двенадцать протопали пешком и усталые, голодные, небритые ввалились к моей тетке, нашедшей пристанище в районном городке Карелии — Пудоже.
Призвал нас в армию Пудожский райвоенкомат, причем совсем не так, как нам хотелось и мечталось. Узнав, что я и Пантелеев владеем немецким языком, а Власов в совершенстве знает финский — Сергей был финном по национальности, хотя и носил русскую фамилию, — военком весело переглянулся со своими помощниками и тут же проводил нас в соседнюю комнату, где орудовала медицинская комиссия.
Хирург-старичок придирчиво, минут десять ощупывал наши мускулы, заставлял приседать и довольно хмыкал. Не менее дотошно выслушивала и выстукивала нас женщина-терапевт. А мы, поеживаясь от наготы, хотели провалиться сквозь землю — врач была молоденькая и симпатичная.
После медосмотра и нервного двадцатиминутного ожидания в коридоре всех троих вызвали и объявили, что мы направляемся в специальное училище. Ехать надо сегодня же, взяв в дорогу самое необходимое. Нам вручили путевки и московский адрес, по которому надлежало явиться.
Так для меня началась новая жизнь, жизнь военного человека, для которого главным стимулом и мерилом поступков и действий стал боевой приказ.
ГЛАВА ВТОРАЯ
РАЗВЕДШКОЛА
Дорога уводила нас к неведомому. Газогенераторная полуторка резво бежала на Каргополь — через Петрозаводск пути уже не было.
Стоял сентябрь, бабье лето. Багряный лес дышал красотой и свежестью. Изумрудом светились луга. Как-то не верилось, что мы солдаты и едем на войну.
Машина наша оказалась шустрой лишь на ровной дороге, а как только встречался подъем, она натужно урчала и никак не хотела лезть в горку.
Немолодой усатый шофер в таких случаях отворял дверцу кабины и начинал энергично материться. И мы уже знали, что надо открывать крышку бункера и длинной кочергой шуровать удушливую топку, подбрасывая туда сухие березовые кубики — этого добра было у нас целый кузов.
Поддав таким образом газу, мы снова исправно двигались вперед.
На станции Няндома мы сели в поезд и без приключений добрались до столицы.
В спецучилище нас снова отправили на медицинский осмотр. Я и Сергей прошли строгую комиссию без сучка и задоринки, а Володьку, к великой нашей горести, забраковали. Подвело его давнее мальчишечье баловство — наколотый на руке маленький синий якорь: выпускникам училища, как нам пояснили, не полагалось иметь татуировок или иных особых примет — они могут сыграть роковую роль в дальнейшей судьбе разведчика.
В тот день мы простились с Володькой навсегда, а много лет спустя я узнал, что синий якорек не помешал Володе Пантелееву стать настоящим солдатом. В 1942 году разведчик Первой Карельской партизанской бригады Пантелеев в тылу врага был раненым захвачен в плен и повешен за ноги между двумя березами. Володька, мой горячий и шалопутный друг, умер героем.
Занятия в училище проходили, наверное, двадцать четыре часа в сутки. Вся учеба в разведшколе представляется как многодневный и стремительный кросс по незнакомой и пересеченной местности. Мы до обалдения шлифовали и совершенствовали свой немецкий выговор, стремясь избавиться от предательского акцента; учились владеть ножом, что, к моему удивлению, действительно было наукой; стреляли из всех видов оружия, начиная с пистолета «Вальтер» и кончая зенитной пушкой. Часто вместе с нашими преподавателями мы добирались до границы, именуемой пределом физической усталости. Поздней ночью, вернувшись с очередного занятия, мы, как лунатики, раздевались, падали в кровати, не чувствуя рук и ног, и проваливались в сон. Но что удивительно: стоило через полчаса после отбоя сыграть тревогу, мы вскакивали и, автоматически напяливая одежду, бежали к пирамиде с винтовками, будто бы только и ждали сигнала.
Нас учили собранности, умению быстро оценивать ту или иную ситуацию и принимать единственно правильное в этих условиях решение.
Привыкнув к особенностям жизни в училище, мы порой и сами себе устраивали тренировки на сообразительность и память. Чаще всего это случалось на аэродроме, в ожидании самолета, куда мы приезжали для парашютных прыжков, Кто-нибудь раскладывал на земле разные предметы, скажем, платок, портсигар, мундштук, нож на несколько секунд, показывал их остальным и закрывал. Мы должны были запомнить и рассказать, в каком порядке лежат вещи. Сначала мы немилосердно путались и врали, но постепенно навострились угадывать, как фокусники.
Прыгать с парашютом нам чаще всего приходилось из самолета «Дуглас», где люк находился в полу, под ногами. Очень неудобно и страшновато было, сжавшись в комок, мешком вываливаться в темную дыру без дна. Но ничего, привыкли.
Все семь учебных прыжков, за исключением одного, предварительного, мы сделали ночью.
Прыгая, кажется, в пятый раз, я в темноте потерял ориентировку, и меня занесло куда-то в сторону, на картофельное поле. На мою беду, поле оказалось обитаемым — какие-то женщины убирали картошку. Когда я, с трудом погасив купол парашюта, оглянулся, то совсем рядом увидел грозные женские фигуры с лопатами. Судя по всему, они приняли меня за вражеского диверсанта-парашютиста и готовились к расправе. Я начал громко орать: «Я — русский! Я — русский!» Это спасло меня от лопат, но, увы, пока я разговаривал с самыми воинственными, другие женщины за несколько секунд разорвали мой парашют на платочки и разбежались.