Чтение онлайн

Однако о виновности режима большинство не помышляло, самое большее, о чем глухо могли говорить, не имея ни сил, ни желания что-то сделать, — это о тайном предательстве в верхах и в армии [381] . Несмотря на недовольство и страх, уровень лояльности населения оставался высоким вплоть до конца войны [382] , дело не дошло — как во время Первой мировой войны — до беспорядков или тем более до восстания против режима. К сожалению, национал-социалисты, не ослаблявшие, напротив, нагнетавшие тон своих пропагандистских усилий во время войны, могли здесь праздновать победу — большинство немцев не помышляло о сопротивлении. Конечно же, в политической жизни имелись и другие, более явные отрицательные персонажи: правительства США и Великобритании, продолжавшие бомбардировки, к тому же альтернативы национал-социализму к тому времени просто не существовало.

«1943 год несравнимо расширил наши знания о воздушных налетах. Везде свистело, трещало, взрывалось, рушилось и стонало почти без перерыва» [383] . «В начале 1943 г. воздушные тревоги стали рутиной… На лестничных площадках и крышах должны были быть готовы ведра с песком и водой, проводились учения по тушению пожаров…» [384] . С осени 1943 г. «воздушные тревоги повторялись каждой ночью… регулярно падали бомбы, иногда дальше, иногда ближе. Мы могли только ждать в подвале, что произойдет…Люди дрожали от страха, что будет прямое попадание. Вздох! Мы еще раз выжили. Ночь за ночью одно и то же — это очень действовало на нервы… Выжившие писали на развалинах: „Мы живы! Мы живем у семьи таких-то“» [385] . «Жалобы не помогали, надо было радоваться, если была еще крыша над головой. Национал-социалистическая пропаганда продолжала свою активность, вбивая в головы и дальше все то же: „Держаться! Все для последней победы!“» [386]

Те, кому выпало пережить в убежище — чаще всего в подвале собственного дома — взрывы бомб над головой, никогда не забудут этот день. «18 ноября [1943 — Т.Т.] все было как всегда. Подвал дрожал и трясся, страшно трещали стены, слышны короткие вскрики женщин, детский плач, слова утешения — и снова взрыв. Секунда тишины, потом мы слышим, что падает бомба, нарастающий до боли свист и — взрыв! … Крики, паника, света нет, облака пыли. „Нас засыпало!“ — „Это был наш дом!“ — „Хельмут!“ — „Мама!“ — „О, Боже!“ <…> Я вцепилась в мать, которая в момент паники звала только отца, оттолкнув меня в сторону» [387] . Подобные сцены ужаса являются центральными в воспоминаниях. Потеря жилья и имущества была для многих поворотным моментом в жизни. Не только угроза смерти, но и следовавшая за бомбежкой растерянность, нищета, неустроенность жизни у родственников (в лучшем случае), чаще — в подвалах и полуразрушенных домах без элементарных удобств становятся главными переживаниями в берлинских семьях вне зависимости от довоенного социального положения. «Жалобы были ни к чему, надо было радоваться, если была еще крыша над головой» [388] . О какой семейной жизни и повседневности можно говорить в этом случае — жизнь становится нивелирующей стратегией элементарного выживания, в которой равные шансы на жизнь и смерть при налетах имеют все: молодежь и старики, мужчины и женщины, взрослые и дети.

Подростки-мальчики на пороге окончания средней школы во время «тотальной войны» были целыми классами привлечены к несению службы в соединениях противовоздушной обороны, что добавляло тревог их матерям, но самих мальчишек наполняло гордостью: они были настоящими мужчинами и солдатами, равными взрослым, защищавшими матерей и сестер, Германию. Эта служба была очень опасной. В результате прямого попадания бомбы погибало почти все «отделение», а один из маленьких раненых, на вопрос офицера-врача, очень ли ему больно, прошептал: «Это не важно. Германия должна победить». Другие сидели с белыми лицами, уставившись прямо перед собой, некоторые всхлипывали [389] . Юноша, получивший за помощь в отражении воздушных атак крест за военные заслуги 2-й степени, признается, что он гордился этим: такой юный — и уже боевая награда! Но тут же оговаривается: «Я охотно отказался бы от нее, если бы этой ночи [26/27 ноября 1943 г. — Т.Т.] не было и наш дом бы стоял по-прежнему [390] ».

С конца 1943 г., когда из-за бомбежек жизнь в городе действительно стала похожа на ад [391] , берлинцев целыми семьями, т. е. женщин с маленькими детьми эвакуировали сначала на восток, в Мекленбург-Переднюю Померанию, Восточную Пруссию, но вскоре направление резко поменялось — их стали посылать в Баварию, на юг страны. Прибывшие на село горожане, имевшие с собой минимум вещей, размещались в домах крестьян. Существует много воспоминаний берлинцев и выходцев из других крупных городов, обескураженных неприязнью местных жителей деревни [392] , для которых пришельцы представляли обузу и мишень для насмешек. Заповеди «народного сообщества» этим людям были, видимо, не указ, каждый думал о себе.

В 1944 г., с открытием Второго фронта во Франции, ситуация стала выглядеть все более пессимистично. Все меньше людей верили в конечную победу рейха, сил слушать сообщения о положении вермахта больше не было [393] . Апатия овладевала людьми, размышления о том, что будет и кто виноват, могли довести до сумасшествия, незаметно подкрадывалось горькое чувство обманутых надежд и преданной веры [394] : «Моя мать сказала, что нам уже нечего больше терять и когда-нибудь это все должно кончиться» [395] Бомбежки и ситуация на фронтах, неумолимо приближавшихся к Германии и самому Берлину, несмотря на призывы нацистской пропаганды отбросить врага в «последнем решающем бою», к концу войны ничего не оставили от привычной повседневной жизни. Она сузилась до примитивных потребностей, до желания просто выжить. Занятия в школах с конца 1944 г. проводились лишь несколько раз в неделю, а с началом 1945 г. были и вовсе отменены [396] , городской транспорт парализован, в полуразрушенных кварталах отключали газ (электричество и вода, к удивлению жителей, часто продолжали функционировать), привычный городской ландшафт вокруг преобразился до неузнаваемости, «можно было подумать, что ты на Луне, среди кратеров» [397] . Несмотря на обилие надписей: «Кто мародерствует, будет расстрелян!» грабежи были довольно распространены, в конце войны даже на импровизированных огородах приходилось «дежурить, сменяя друг друга, круглосуточно» [398] . Берлинцы зарывали ценные вещи в землю во дворах домов. Продовольственные рационы сокращались с каждым месяцем. 25 января 1945 г. было объявлено, что четырехнедельный рацион надо теперь рассчитывать на пять недель, в феврале вместо муки частично выдали зерно и женщины советовали друг другу «измельчать его на кофемолке или в мясорубке», в марте нормы выдачи по карточкам всех продуктов были в два раза меньше, чем в начале войны [399] .

Справедливости ради, надо отметить, что и взаимопомощь соседей, друзей, иногда даже незнакомых людей тоже была обычным делом и это спасало многие семьи, особенно детей. Из опыта жизни в подвалах и бункерах возникало ощущение общей судьбы, спаянности. На полуразрушенных улицах редко можно было увидеть играющих детей, в парках и скверах, на улицах были вырыты бункеры, окопы, стояли противотанковые заграждения. Да и самих детей в городе оставалось мало. При малейшей возможности их теперь безоговорочно отправляли к родственникам [400] на Запад и Юг Германии, не только в сельскую местность, но хотя бы в районы, которые, «судя по всему, должны были занять американцы [401] ».

1 февраля 1945 г. Берлин был объявлен «оборонительным районом», это означало, что город должен превратиться в крепость, которую надо будет защищать до последнего патрона. Оставшимся в городе людям ощущение близкого конца войны облегчения не приносило, напротив, добавляло страхов и опасений. Как заклинание повторяли они лозунги пропаганды: «Святая Германия должна жить, должна жить дальше!» В последний год войны перед лицом перебоев в снабжении появился «черный рынок», а также натуральный обмен. Женщины ездили, пока это было возможно, в сельскую местность менять вещи на продукты. В последние месяцы и недели войны для многих людей в Берлине, особенно в ожидании штурма города русскими, началась самая настоящая нужда.

Но больше всего отравлял жизнь страх перед русской оккупацией. Знакомый доктор дал красавице Кристль Лефевр и ее матери в мешочке на шею капсулы с ядом, сначала они предназначались для случая, если бы их убежище засыпало во время налета, чтобы избежать мучительной смерти. Потом мать напрямую объяснила дочери-подростку, что эта капсула ей может пригодиться, если на нее посягнут русские. Но в результате Кристль «боялась этой смертельной пилюли больше, чем бомб. Смерть висела на шее» [402] . «Это было тягостное впечатление, когда в конце апреля 1945 г. по нашей улице со словами: „Мы последние!“ — прошли последние немецкие солдаты, а после них появились русские. Теперь мы знали: „Кончилось!“ Хотя война для нас действительно закончилась, но мы видели перед собой очень неопределенное и мрачное будущее. …мы прятались в руинах нашего дома, о которых никто не мог подумать, что они обитаемы» [403] .

Во время последних боев за город население не покидало убежища, дни и ночи проходили в подвалах. Винфрид Зоммер, тогдашний подросток, пишет: «1 мая около 11 часов снаружи наступила абсолютная тишина. На улицах висели еще облака пыли от канонады. Вдалеке были слышны отдельные выстрелы и автоматные очереди. …испуганно сидели мы на наших кроватях и стульях. Никому не пришло в голову покинуть подвал. Каждый знал: „Сейчас придут русские!“ Тишина давила, ни звука автомобиля, ни шагов. Дети плакали. Взрослые тихо начали обсуждать, как вести себя, когда войдут русские. Беженцы рассказывали о насилиях… Мы готовились к худшему. <…> Женщины боялись за себя и детей. Нацисты говорили об истребительных планах русских. Это глубоко засело в головах. Что они сделают с нами? Должен ли я буду отправиться в плен в Россию? Может, даже в Сибирь? Или они меня сразу расстреляют?» [404] . Подобные страхи разделяло практически все оставшееся население города, дети чувствовали опасения родителей. Люди испытали лишения, были дезорганизованы, дезориентированы слухами и нацистской пропагандой и испытывали ужас перед «мстителями с Востока». Имевшие место эксцессы со стороны оккупационных войск, продолжавшаяся неосведомленность порождали новые волны страха. Преодолеть его могли только жесткая дисциплина в войсках союзников, постепенное налаживание снабжения и все те же повседневные заботы. Для всего этого требовалось время.

В моем исследовании была сделана попытка отразить и исследовать повседневность семьи среднего сословия, интеллигенции в Берлине в период национал-социализма. Тем не менее мне не хотелось бы заканчивать ее строго научным заключением, как следовало бы ожидать от монографии. Не считаю себя вправе «заключать» и подытоживать человеческую жизнь. Так что позволю себе ограничиться авторским послесловием.

На протяжении всего повествования со страниц звучат голоса «маленьких людей», обычных жителей большого города, столицы страны с великой историей, большими проблемами и поиском своего пути. Панацея, предложенная национал-социалистами и принятая большинством населения, привела страну через иллюзию благоденствия и национальной общности к страшной катастрофе. Ни один из немцев, которые жили, работали, учились, любили, ненавидели, боялись, думали, смеялись, плакали на страницах моей книги, вспоминая о прошедшей жизни, не избежал ее. Людям казалось, что они живут своей, «обычной» жизнью, на самом деле они вплетали ее в судьбу страны, творили историю. В Берлине как в мегаполисе и столице нового режима все эти тенденции проявлялись в наиболее отчетливом, концентрированном виде.