Чтение онлайн

Великобритания в XIX веке и Америка во второй половине XX века укрепили свое могущество за счет создания либеральных внутригосударственных экономических правил и институтов, которые соответствовали либерально-демократическим структурам британского и американского капитализма – свободная торговля и золотой стандарт в случае Великобритании, Международный валютный фонд, Всемирная торговая организация и другие институты в случае США. Если страна может сделать свою власть легитимной в глазах других, она будет встречать меньше сопротивления своим желаниям. Если ее культура и идеология привлекательны, то другие охотнее пойдут за ней. Если страна сможет установить международные правила, согласующиеся с ее обществом, она с меньшей вероятностью будет вынуждена меняться. Если она сможет поддержать институты, побуждающие другие страны направлять или ограничивать свою деятельность в предпочтительном для нее направлении, то, возможно, ей не потребуется столько дорогостоящих пряников и кнутов.

Одним словом, универсальность культуры страны и ее способность выработать набор благоприятных правил и институтов, – вот наше преимущество.

Джозеф Най

Международная деятельность является важнейшим источником власти. Ценности демократии, личной свободы, восходящей мобильности и открытости, которые часто выражаются в американской популярной культуре, высшем образовании и внешней политике, способствуют американскому могуществу во многих областях. По мнению немецкого журналиста Йозефа Йоффе, «мягкая сила» Америки «вырисовывается даже больше, чем ее экономические и военные активы. Американская культура, как низкая, так и высокая, излучается наружу с такой интенсивностью, которая в последний раз наблюдалась во времена Ромейской империи, но с новым поворотом. Культурное влияние Рима и Советской России ограничивалось именно военными границами. А вот мягкая сила Америки управляет империей, над которой никогда не заходит солнце».

Конечно, «мягкая сила» – это не только культурная сила. Ценности, которые наше правительство отстаивает в своем поведении внутри страны (например, демократия), в международных институтах (прислушивание к мнению других) и во внешней политике (поддержка мира и прав человека), также влияют на предпочтения других людей. Мы можем привлекать (или отталкивать) других людей благодаря влиянию нашего примера. Однако «мягкая сила» не принадлежит государству в той же степени, что и «жесткая сила». Некоторые ресурсы «жесткой силы» (например, вооруженные силы) являются сугубо государственными, другие – изначально национальными (например, запасы нефти и газа), а многие могут быть переданы под коллективный контроль (например, промышленные активы, которые могут быть мобилизованы в чрезвычайных ситуациях). В отличие от этого, многие ресурсы «мягкой силы» отделены от американского правительства и лишь частично отвечают его целям. Например, в эпоху Вьетнама американская государственная политика и популярная культура работали вразнобой. Сегодня популярные американские фирмы или неправительственные группы развивают собственную «мягкую силу», которая может совпадать или расходиться с целями официальной внешней политики. Это еще одна причина, по которой наше правительство должно быть уверено, что его собственные действия укрепляют, а не подрывают американскую «мягкую силу». Как я покажу в следующей главе, все эти источники «мягкой силы», вероятно, будут приобретать все большее значение в глобальной информационной эпохе нового столетия. В то же время жесткость, безразличие к чужому мнению и узкий подход к национальным интересам, отстаиваемые новыми односторонниками, – верный путь к подрыву нашей «мягкой силы».

Власть в глобальную информационную эпоху становится все менее осязаемой и менее принудительной, особенно среди развитых стран, но большинство из них не состоит из постиндустриальных обществ, и это ограничивает трансформацию власти. Большая часть Африки и Ближнего Востока продолжает оставаться в доиндустриальном сельскохозяйственном обществе со слабыми институтами и авторитарными правителями. Другие страны, такие как Китай, Индия и Бразилия, представляют собой индустриальные экономики, аналогичные западным в середине ХХ века. В таком многообразном мире все три источника силы – военный, экономический и «мягкий» – остаются актуальными, хотя и в разной степени и в разных отношениях. Однако при сохранении нынешних экономических и социальных тенденций лидерство в информационной революции и «мягкая сила» будут играть все более важную роль.

Власть в XXI веке будет опираться на сочетание жестких и мягких ресурсов. Ни одна страна не обладает большими возможностями, чем США, во всех трех измерениях – военном, экономическом и «мягкой силе». Самой большой нашей ошибкой в таком мире было бы впасть в односторонний анализ и считать, что только инвестиции в военную мощь обеспечат нашу силу.

Сила Америки – жесткая и мягкая – это только часть истории. То, как другие реагируют на американскую мощь, не менее важно для решения вопроса о стабильности и управлении в наш глобальный информационный век. Многие реалисты превозносят достоинства классического европейского баланса сил XIX века, в котором постоянно меняющиеся коалиции сдерживали амбиции любой особо агрессивной державы. Они призывают Соединенные Штаты заново открыть достоинства баланса сил на глобальном уровне. Уже в 1970-е годы Ричард Никсон утверждал, что «единственный раз в истории мира, когда мы имели сколько-нибудь продолжительные периоды мира, – это когда существовал баланс сил. Именно тогда, когда одна страна становится бесконечно более могущественной по отношению к своим потенциальным конкурентам, возникает опасность войны». Но будет ли такая многополярность благом или злом для США и всего мира – вопрос спорный. Я отношусь к этому скептически.

Война была постоянным спутником и важнейшим инструментом многополярного баланса сил. Классический европейский баланс обеспечивал стабильность в смысле сохранения независимости большинства стран, но в течение 60 % лет после 1500 г. между великими державами шли войны. Приверженность балансу сил и многополярности может оказаться опасным подходом к глобальному управлению в мире, где война может стать ядерной.

Во многих регионах мира и в разные периоды истории наблюдалась стабилизация в условиях гегемонии – когда одна держава занимала доминирующее положение. Маргарет Тэтчер предостерегала от дрейфа в сторону «оруэлловского будущего Океании, Евразии и Востока – трех меркантилистских мировых империй, находящихся во все более враждебных отношениях…». Другими словами, 2095 год может выглядеть как 1914 год, разыгранный на несколько большей сцене». Взгляды Никсона и Тэтчер слишком механистичны, поскольку они игнорируют «мягкую силу». «Америка – исключение, – говорит Йозеф Йоффе, – потому что «гипердержава» – это еще и самое манящее и соблазнительное общество в истории. Наполеону приходилось полагаться на штыки, чтобы распространить революционное кредо Франции. В американском случае мюнхенцы и москвичи хотят получить то, что может предложить аватар ультрасовременности».

Термин «баланс сил» иногда используется в противоречивых смыслах. Наиболее интересным представляется использование этого термина в качестве предсказателя поведения стран, т. е. будут ли они проводить такую политику, которая не позволит какой-либо другой стране развить мощь, способную угрожать их независимости? Многие считают, что, судя по историческим свидетельствам, нынешнее превосходство США вызовет противодействующую коалицию, которая в конечном итоге ограничит американскую власть. По словам самозваного политолога-реалиста Кеннета Уолтца, «и друзья, и враги будут реагировать так, как всегда реагировали страны на угрозу или реальное преобладание одной из них: они будут работать, чтобы восстановить баланс». Нынешнее состояние международной политики противоестественно».

На мой взгляд, такое механистическое предсказание не соответствует действительности. Во-первых, страны иногда реагируют на усиление одной державы «бандвокингом», т. е. присоединением к кажущейся более сильной, а не слабой стороне, как это сделал Муссолини, решив после нескольких лет колебаний вступить в союз с Гитлером. Близость к угрозе и ее восприятие также влияют на реакцию стран. Географическая обособленность США от Европы и Азии выгодно отличает их от соседних стран, так как они часто представляются менее близкой угрозой, чем соседние страны в этих регионах. Действительно, в 1945 году США были самой сильной страной на Земле, и механическое применение теории балансирования предсказало бы союз против них. Вместо этого Европа и Япония заключили союз с американцами, поскольку Советский Союз, хотя и был слабее в целом, представлял большую военную угрозу из-за своей географической близости и сохраняющихся революционных амбиций.

Сегодня Ирак и Иран недолюбливают США, и можно было бы ожидать, что они будут работать вместе, чтобы уравновесить американскую мощь в Персидском заливе, но еще больше они беспокоятся друг о друге. Национализм также может осложнять прогнозы. Например, если Северная и Южная Корея воссоединятся, то у них должен быть сильный стимул поддерживать союз с такой далекой державой, как США, чтобы уравновесить двух своих соседей-гигантов – Китай и Японию. Однако напряженный национализм, вызванный противодействием американскому присутствию, может изменить ситуацию, если американская дипломатия будет жесткой. Негосударственные субъекты также могут оказывать влияние, о чем свидетельствует то, как сотрудничество против террористов изменило поведение некоторых государств после сентября 2001 года.

Можно привести убедительные аргументы в пользу того, что неравенство сил может быть источником мира и стабильности. Независимо от того, как измеряется власть, считают некоторые теоретики, равное распределение власти между крупными государствами в истории встречалось сравнительно редко, а попытки сохранить баланс часто приводили к войне. С другой стороны, неравенство сил часто приводило к миру и стабильности, поскольку не было смысла объявлять войну доминирующему государству. Политолог Роберт Гилпин утверждает, что «Pax Britannica и Pax Americana, как и Pax Romana, обеспечивали международную систему относительного мира и безопасности». А экономист Чарльз Киндл-бергер утверждал, что «для стабилизации мировой экономики должен быть стабилизатор, один стабилизатор». Глобальное управление требует, чтобы крупное государство играло ведущую роль. Но насколько и какое неравенство сил необходимо или допустимо и как долго? Если страна-лидер обладает «мягкой силой» и ведет себя так, что это выгодно другим, то эффективные контркоалиции могут возникать медленно. С другой стороны, если страна-лидер определяет свои интересы узко и высокомерно использует свой вес, то это создает стимулы для других координировать свои действия, чтобы избежать ее гегемонии.

Некоторые страны больше других страдают от американской мощи. Гегемония иногда используется политическими лидерами России, Китая, Ближнего Востока, Франции и других стран как термин, вызывающий осуждение. В странах, где сильна американская «мягкая сила», этот термин используется реже или менее негативно.

Если, как утверждает Джошуа Голдстайн, гегемония означает возможность диктовать правила и механизмы, по которым осуществляются международные отношения, то Соединенные Штаты сегодня вряд ли можно назвать гегемоном. Они действительно имеют преимущественное право голоса в Международном валютном фонде, но не могут самостоятельно выбирать его руководителя. Во Всемирной торговой организации США не смогли одержать верх над Европой и Японией. Она выступала против Договора о противопехотных минах, но не смогла предотвратить его появление. Саддам Хусейн оставался у власти более десяти лет, несмотря на американские усилия по его изгнанию. США выступали против войны России в Чечне и гражданской войны в Колумбии, но безрезультатно. Если определить гегемонию более скромно – как ситуацию, когда одна страна обладает значительно большими силовыми ресурсами или возможностями, чем другие, то она означает просто американский перевес, а не обязательно доминирование или контроль. Даже после Второй мировой войны, когда США контролировали половину мирового экологического производства (поскольку все остальные страны были разрушены войной), они не смогли одержать победу во всех своих целях.