Чтение онлайн

Каргажо Пойваду, та — тоже туда же: любила рвать и мариновать мандрагоры. Она их держала в мензурках, и если они, придурки, не слушались, она поджигала под мензуркой спиртовку (чертовка), чтоб они прыгали — ножками дрыгали.

У Каргажо Пойваду еще была жуткая мазь — от нее деревенские олухи очумевали, и, сморщившись, перлись в замочные скважины — и большущие банки со скиснувшим сливовым соком.

Однажды две шестерки Рыжерожа, Стенополз и Птицедав, пошли в лес чудес — подслушать пиздеж поганок. Когда они, с превеликим трудом, дотащились до дома тем вечером, на них было жутко смотреть: бедняга Стенополз был вывернут наизнанку, а Птицедав представлял собой просто башку, из-под которой торчали две мощные ступни. "Это все Каргажо Пойваду", — прокрякал последний, косясь снизу вверх на Щелкунчика, — "Каргажо Пойваду совершила сей грязный поступок". Щелкунчик решил было выпнуть урода за крепостные валы, будто мячик для регби, но передумал, глумливо оскалился и произнес свысока: "Все крахмал, Птицедав, я прикажу Троллей Бутсу исправить твой ростик на дыбе. А что до тебя, Стенополз — соберись, да и все".

В Рыжемире был Предрыждественский День.

"Разыщите мне наиушлейших шестерок", — приказал Рыжерож; "Злобушку, Дровоссука, старпера Пачкуху, Недорохля, Малыша-Опарыша, Гадюшку Клизмуса, Гняву, Гвоздиллу, Пидора Пенку, Боливара-Блевара и Ферди Брюггера. Пошлите их в лес чудес, пусть поищут орешков к моему Рыждественскому Чаебитью".

Щелкунчик прогнулся и отправил шестерок.

Спустя два часа Пачкуха приперся обратно — один и с пустыми клешнями.

"В чем дело?" — прощелкал Щелкунчик.

"Ну, это…" — промямлил Пачкуха, — "В лесу-чудесу было десять щелей, в которых лежали орешки на донышке. Злобушка, Дровоссук, Недорохль, Малыш-Опарыш, Гадюшка Клизмус, Гнява, Гвоздилла, Пидор Пенка, Боливар-Блевар и Ферди Брюггер втиснулись в эти десять щелей, чтоб надыбать орешков к Рыжерожеву Чаебитью, но застряли внутри и задохлись на месте".

"Ну и что ты решил предпринять?"

"Я рванул оттудова так, что протезы дымятся".

"Если бы ты был орешком, я разгрыз бы тебя и подал тебя на стол Рыжерожу", — грозно гаркнул Щелкунчик и щелкнул железными жвалами.

Однажды Рыжерож проснулся ржанним утром и с прискорбьем открыл, что, пока он храпел, Каргажо Пойваду подло сперла его рыжерылую рожу. Он не смог посмотреться в зеркало, ибо сраная ведьма сперла и рыжие бельма, но дрожащие рыжие пальцы сказали ему, что вместо лица у него теперь — просто ровный лоскут рыжей кожи. Рыжерож хотел кликнуть Щелкунчика, но не смог завизжать — Каргажо Пойваду сперла и рыжий рот. Он услышал лишь только, как что-то рыгнуло в его рыжей глотке, будто пернула рыба в воде. И, поскольку шершавая шлюха сперла и рыжее рыло, Рыжерож не унюхал, какую рвотную вонь источал скисший сливовый сок, каковым Каргажо Пойваду наблевала на лордову наволочку.

К счастью, Щелкунчик — старичок-побегунчик — вскоре притопал, чтоб подать Рыжерожу его ржачный завтрак: рыжую селедку и рыжий мармелад на ржавых ржаных солдатиках. "Ничаво-ничаво, Лорд Рыжерож", — щелкнул он, — "Не пужайтеся так. Я добуду вам новую рыжую рожу."

И Щелкунчик понесся в свою кладовую, где выращивал для Рыжерожа запасную рыжую рожу из клочков рыжей кожи, остававшейся на краях Рыжерожевой ванны — ибо знал про все подлые трюки Каргажо Пойваду.

"Ну и странная же у вас, у людёв, порой рожа бывает", — прощелкал Щелкунчик, наклеив хозяину новую рожу.

"Я тебе сейчас врежу в твою", — ответствовал Рыжерож новехоньким рыжим ртом.

"Пырнуть меня можно лишь рыжим пером", — так говорил Рыжерож. Щелкунчик, Рыжерожев подлизунчик, пошел в лес чудес по кроличий кал, и в лесу-чудесу напоролся на парочку Смоляных Лялек, про прозвищу Пыхтячья Отбивнушка и Бумажья Черепушка.

Пыхтячья Отбивнушка перла Бумажью Черепушку на кресле-каталке из злобных деревяшек с ножами на колесах, и вопила на всю опушку: "Свечной нагар, орешки и опарыши — гребите на берег, гребаные ублюдки!"

Это было смертное богохульство, ибо только лишь Лорд Рыжерож имел привилегию произносить вслух сии святые слова в Рыжемире. Щелкунчик взял под арест поганых похабников, и теперь они оба сидели в колодках в сырых казематах Рыжерожева Замка.

"Слушай сюда, Пыхтячья Отбивнушка", — сказал Лорд Рыжерож, — "Я только что смыл твою сестру в унитаз. Ну а что до тебя, Бумажья Черепушка — ты, кажется, зовешься Смоляная Лялька?"

В один прекрасный день, Добрый Король Гландоглот и его Первая Шестерка Мальчик-Бакланщик нанесли визит в Рыжемир. Лорд Рыжерож приготовил в их честь банкет, состоявший из соней-мышей, запеченных в сере из ушей, шестисот мозгов фламинго, пострадавших от подков, сосисок из акульих писек, верблюжьих пяток и тысячи жирных ласок, и в ту же прекрасную ночь они все уселись за стол.

"Мне не нравятся ласки" — сказал Мальчик-Бакланщик.

Лорд Рыжерож был без ума от зверушек. У него было целое стадо рыжрафов, он держал их в конюшне и кормил только сахарной пудрой. Когда у рыжрафов выпали зубья, Лорд Рыжерож их собрал и засунул себе под подушку.

Наутро Щелкунчик нашел Рыжерожа в постели — тот был весь издырявлен копытами, на него капал дождик сквозь дырки на потолке.

"Ангел-хранитель рыжрафовых зубьев не помещается в моей спальне", — горько сказал Рыжерож.

"Я знаю", — сказал Рыжерож.

ГРЯЗЬ водопадами, черви в грязи, в каждом черве первичный слизень будущей жизни. Миллион лет один дождь. Затем солнце утверждает свою тиранию, испаряя все океаны, рыбы бросаются на берег, чтоб, корчась на брюхе, отрастить члены, стряхнуть чешую и покрыться шерстью, пока земная кора скрежещет, трещит и лопается, эякулируя колоннами магмы. Города громоздятся на бедроке хищничества, копуляции и убийства. Каждый порт есть врата огня, сквозь которые должен пройти любой, кто ищет свою настоящую, древнюю родословную.

Я населяю кольцо миров, непохожее на кольцо, а потому поддаюсь всяким формам атомного принужденья, экуменических для епархии бледного эвагинатора. Рожденный слиянием черных зефиров, донесенный напившимся лунного света шпангоутом от Марсельских сетей до лучезарных заливов, где я плавал как дух безымянный; и у безводного склепа земли наш балласт соляных эмбрионов откатился вдоль киля к корме, днище било по кремневой гальке, перлини петлями висли над ониксовыми люками, молния вшила сапфирные трещины в капюшоны.

Кости коров текли по крысиным каналам, личинки, очищенные от дерьма вороными чайками. Колокольни пронзали нависшие тучи, стерегли переулки, в которых матросы, фламандцы и португальцы, вгоняли горячую сперму кулаками в зобы. Неаполь. Все крысы отстали.

В Риме бурлил пурпурный армагеддон; за папскими стенами — нищие, трясущие кубки с зубами; слепые собаки сосали обрубки, ребра торчали из шкур, домовые мочились на вагинальные губы мамаш, умоляющих карканьем об облегченьи, сгоняя мух, полных крови. Златые врата не впустили меня, но ночью я пришел вновь и вымолвил имя болезни теней.