Чтение онлайн

– Мама г-говорила, что когда-нибудь я стану б-б-бардом, – улыбнулся Типп.

Тряпка дрогнула в руках Кивы, сердце стиснула боль: она впервые за три года вспомнила мать Типпа, Инеке. Ту обвинили в краже драгоценностей у аристократки и отправили в Залиндов, а восьмилетний Типп никак не хотел отпускать ее юбки, так что его кинули в фургон вместе с матерью. Шесть месяцев спустя Инеке порезалась во время работы на бойне, но надзиратели не отпускали ее в лазарет, пока не стало слишком поздно. Инфекция уже добралась до сердца, и через несколько дней Инеке умерла.

В ту ночь Кива долго прижимала Типпа к себе, пока он тихими слезами заливал ей одежду.

На следующий день этот маленький мальчик с красными глазами и опухшим от слез лицом произнес только шесть слов: «Она бы х-хотела, чтобы я жил».

И он жил. Всем своим естеством Типп жил.

Кива ни разу не сомневалась, что он будет жить и дальше – где-нибудь за стенами Залиндова. Когда-нибудь.

Мечтают только глупцы. И Кива была глупейшей из них.

Снова повернувшись к мужчине перед ней, Кива медленно распутала его грязные волосы. Они оказались не слишком длинными, что значительно облегчало дело, и при этом не слишком короткими. Кива внимательно их осмотрела, размышляя, стоит ли их сбривать. Но на голове у мужчины не было ни следа паразитов, и когда Кива смыла кровь и грязь, а волосы начали подсыхать, стало видно, что они насыщенно золотого цвета – где-то между русым и каштановым – и на ощупь как шелк.

Здоровые волосы, здоровое тело. И то, и другое у новых заключенных встречалось редко.

Кива снова задалась вопросом, какую жизнь вел этот мужчина и как эта жизнь довела его до такого.

– Ты же н-не упадешь в обморок? – Типп вылез у Кивы из-под локтя с костяной иглой и мотком кетгута [1] в руке.

– Что?

Типп кивком указал на мужчину.

– В обморок. Из-за того, к-как он выглядит.

Кива нахмурилась.

– Как он… – Ее взгляд метнулся к его лицу, и впервые за день она обратила внимание на его внешность. – О. – Кива нахмурилась еще сильнее и ответила: – Нет, конечно, не упаду.

Губы Типпа дрогнули.

– Даже если и уп-п-падешь, ничего страшного. Я тебя поймаю.

Пронзив его взглядом, Кива уже собиралась было ответить, но не успела она и слова сказать, как рядом с ними бесшумно возникла Наари.

Кива не сдержала тихого писка от неожиданности, но надзирательница не отрывала взгляда от мужчины на металлической кушетке.

Нет, не мужчины. Теперь, когда Кива отмыла его от грязи и крови, она увидела, что он еще не взрослый. Но уже и не мальчик. Ему было, может быть, лет восемнадцать или девятнадцать – выглядел он примерно на год-два старше Кивы.

Наари продолжала на него пялиться, и Кива тоже оглядела юношу. Высокий лоб, прямой нос, длинные ресницы… Любой художник пришел бы в восторг от этих черт лица. Над левым глазом у него алела глубокая рана в форме полумесяца, которую требовалось зашить – скорее всего, на медовой коже потом останется бледный шрам. Но в остальном его лицо было безупречно. В отличие от всего остального тела, которое Кива успела оглядеть, пока мыла юношу. Его спину крест-накрест покрывали шрамы, похожие на шрамы Кивы и любого другого узника, пережившего хотя бы одну порку. Но, судя по всему, пороли его не кошкой-девятихвосткой [2] , и Кива не знала плети, которая бы оставляла на коже подобные рубцы. Однако больше всего истерзана была спина, на других частях тела виднелось лишь несколько шрамов, не считая, конечно, свежих ран, полученных на пути в Залиндов.

– А вы в обморок н-не упадете, Наари?

У Кивы перехватило дыхание, когда до нее дошло, что Типп обратился с вопросом к надзирательнице.

Заключенные никогда и ни о чем не должны спрашивать надзирателей.

А он, хуже того, дразнил ее.

С тех самых пор, как мать Типпа умерла, Кива старалась защищать его, но она не могла защитить его от всего. А теперь…

Наари оторвала янтарные глаза от лица юноши и прищурившись посмотрела на Типпа, который озорно улыбался, и на Киву, которая безуспешно пыталась скрыть страх. Но ответила лишь:

– Надо его подержать на случай, если он проснется.

Заключенный в легких Кивы воздух вырвался наружу, а от облегчения закружилась голова, хотя она и заметила, как взгляд Наари скользнул к руке Типпа, в которой тот сжимал скальпель – уже нагретый, с остро заточенным кончиком, раскаленным добела.

Конечно. Киве предстояло не только зашить раны юноши, но и вырезать на его руке метку. Оставался только решить, что делать первым. Однако, похоже, надзирательница уже все решила за нее; вблизи с ней Киве не оставалось ничего иного, кроме как потянуться за скальпелем. Иголка с мотком подождут, пока надзирательница не отойдет подальше.

– Я м-могу его подержать. – Типп обошел Киву и встал по другую сторону от мужчины. Он, похоже, и не заметил, как чудесным образом избежал опасности, и не обращал никакого внимания на предупреждающий взгляд Кивы, полный отчаяния.

– Тогда держи за ноги, – приказала ему Наари. – Этот парень выглядит сильным.

Сильным. От этого слова у Кивы внутри что-то перевернулось. Его ни за что в жизни не распределят на кухни или в мастерские. Можно даже не сомневаться: этого юношу ждут каторжные работы.

Он проживет месяцев шесть. Год, если повезет.

А потом умрет.

Кива не должна о нем переживать. Слишком много смертей она видела за последние десять лет, слишком много страданий. Судьба еще одного человека ничего не изменит. Он был всего лишь номером – Д24Л103, как значилось на металлическом браслете, который закрепили на его запястье следившие за ним в пути надзиратели.

Как только Кива провела скальпелем по тыльной стороне его левой руки, ей снова кольнуло бедро, но она не обратила на него внимания и только напомнила себе, почему она это делает. Почему она предает самую суть целительства и осознанно наносит людям раны.

«Мы в порядке. Береги себя. Мы придем».

С последней записки она больше не получала новостей от семьи, однако зима была в полном разгаре, и Кива понимала, что до весны, когда в тюрьму начнут свозить новых узников, ничего ожидать не стоило. Но она раз за разом прокручивала в голове их последнее письмо, их заверение, просьбу, обещание.

Кива делала то, что должна – лечила людей, но и причиняла им боль. Она делала все, чтобы выжить. Все, чтобы дожить до того момента, когда семья придет за ней, когда она сможет сбежать.

Этот юноша… Вырезать метку на нем Киве было не так совестно. В отличие от многих других, он лежал без сознания, а значит, ей не приходилось видеть боль в его взгляде, не приходилось ощущать, как он дрожит под ее пальцами, не приходилось чувствовать себя чудовищем в его глазах. Хотя кто она, если не чудовище?

Типп все знал: он много раз видел, как Кива вырезает метку на ладонях бесчисленных заключенных, но ни разу не осуждал ее, а в его взгляде никогда не было ничего, кроме понимания.