Чтение онлайн

Вот теперь не мог уйти государь. Даже в полумраке кельи было видно, что лицо его побелело.

— Как же это, монах?! Ты что такое говоришь?! Кликуша ты! Беду накликать на мою голову хочешь!

— Не мои это слова, то провидение на меня снизошло, — достойно отвечал хозяин кельи.

И, уже не глядя на государя, Максим Грек развернул грамоту и, окунув перо в киноварь, стал неторопливо выводить заглавную букву.

Слова Максима Грека потрясли Ивана. Несколько дней он опасался покидать Троицу: молился вместе с монахами и подменял певчих на клиросе. А потом, перекрестив широкий лоб, дал команду собираться в дорогу.

Царь уехал.

А Максим Грек, оставшись один, стал молиться перед лампадкой по невинно убиенному царскому чаду. Дмитрий был еще жив, еще звучал в ушах звонкий голос младенца, но для схимника было ясно — пророчеству суждено сбыться.

Задул свечу Максим — вот так погаснет и жизнь младенца.

Иван Васильевич ехал не спеша, и в дороге не оставлял вниманием ни один монастырь. Щедро кормил братию, раздавал милостыню, кланялся могилам местных святых и неустанно молился.

Отряд всадников выезжал далеко вперед, и сельчане, предупрежденные тысяцким, готовили встречу царю: выстраивались вдоль дороги, а когда карета проезжала мимо — били челом в серую пыль.

Бояр не всякий раз видеть приходится, а тут сам царь с царицей, да еще и наследник!

Царь высунется из окна, бросит несколько жменей мелких монет в обе стороны и спешит далее к монастырю святого Кирилла.

У реки Шексны царский поезд остановился надолго. Мост был порушен на прошлой неделе стихией: схватил смерч в охапку тесаные бревна и раскидал их в мутной воде, оставив на месте шаткие поручни. Стрельцы наскоро стали готовить плавучий мост: рубили стволы и, крепко стянув их бечевой, бросали на колыхающуюся воду. Река строптиво встретила деревянные оковы: бурлила, заливала течением шаткий мост, норовила сорвать его и уволочь далеко вниз, но стрельцы умело укрощали Шексну, все теснее и теснее стягивали бревна канатами. А когда река смирилась, не в силах стряхнуть с себя путы, по мосту проехала боярская карета, разметав во все стороны водную пыль, пробовала его на прочность.

— Годится, государь, — кричал с того берега Федька Басманов. — Ладный мост вышел, только не так быстро надо, на краю-то некрепко, можно зацепиться колесом да и в пучину полететь.

Следующая была карета государя. Жеребец, фыркая и отчаянно мотая головой, но понукаемый рассерженным ямщиком, сделал первый робкий шаг.

— Пошел! Язви тебя, пошел!

Конь неуверенно, словно жеребенок, едва поднявшийся на ноги, затопал по дощатому настилу, а потом, испугавшись, взбрыкнул тонкими ногами и понес карету в воду.

— Стоять! Побери тебя леший! Стоять! — истошно орал ямщик, что есть силы тянул на себя поводья.

Иван уже простился с землей, когда карета сумела зацепиться колесом за край моста, и достаточно было незаметного усилия, чтобы опрокинуть ее в воду, но жеребец вдруг успокоился и затих. Перекрестился царь и спрыгнул на скользкий мост.

— Видит Бог, не хочу карать без вины, — и что есть силы огрел тяжелой тростью ямщика по сутулым плечам. — Пошел прочь, ирод! Чуть царя на дно не отправил. А вы что встали?! Карету поднимите да тащите на мост ее.

Суетливо, опережая один другого, стрельцы ринулись выполнять приказ государя.

— Вот так! Вот так, господари! — тужился десятник. — На краешек, а потом вперед ее толкайте.

Откатили карету стрельцы. Перевели дух.

— Тяжела, ядрена вошь! Чуть кишки из задницы не полезли.

А сотник уже покрикивал на стрельцов:

— Шапки на лоб натяни! Кафтаны поправь, дура! Не боярин, чтобы живот наружу выставлять!

Государь уверенно прошел по мосту и махнул тростью.

— Федька, скажешь мамкам, чтобы сына на руках несли. Царицу пусть под руки крепко держат, месяц назад ей занедужилось, слаба она еще.

Дмитрия Ивановича несла вдовая боярыня Преслава Устиновна, уже девять лет как матерая вдова. Муж боярыни, Федор Воронцов, когда-то ходил в полюбовниках у царя, но уже давно укрыла его землица. Только и оставался вдовой бабе один путь — идти в монастырь, и если бы не чадо, которому со временем стать во главе рода, так бы и поступила. Сейчас же она была матерая. А матерая баба — что мужик: и с боярами в веселье за одним столом сидит, и братиной не побрезгует.

Поначалу так и складывалось — опала не затронула род Воронцовых, не было пира, чтобы Иван Васильевич забыл про матерую вдову Преславу. Она уверенно чувствовала себя не только в мужнином доме, но и среди веселого боярского застолья и вместе с ближними боярами поднимала чарку во здравие самодержца. Бояре тоже как будто свыклись с ее новым качеством и называли по отчеству.

Однако с недавнего времени Иван как будто забыл про Воронцовых: не присылал им калачей со своего стола, не приглашал на пир, а однажды в Думе захудалые Михалковы осмелись сесть впереди Воронцовых.

И Преслава Устиновна поняла, что она не простила царю смерти мужа. Боярыня варила зелье, поливала им следы государя, но Иван как будто смеялся над ней, как прежде, был краснощек, и часто в коридорах дворца дразнил боярыню его громкий смех. Преслава заговаривала песок и втайне подсыпала его в покои молодых, желая вызвать бесплодие у Анастасии, но царица, попирая колдовские заговоры, родила наследника. Дмитрий рос веселым и крепким ребенком, хворь обходила его стороной, и многочисленные мамки, храня наследничка, каждый день окуривали его благовонным ладаном. Младенец казался неуязвимым, и когда неожиданно Анастасия Романовна велела боярыне быть в свите при паломничестве к святым местам, Преслава Устиновна только поклонилась царице, и невозможно было угадать, что прячется за этим почтением.

Ямщики, взяв под уздцы пугливых кобылиц, переводили их по плавучему мосту. Жеребцы, высоко задрав головы, неуверенно гарцевали по бревнам, далеко вперед выбрасывая тонкие ноги. Сильное течение в досаде стучало по настилу, и колючие холодные брызги обжигали лицо, норовили угодить за шиворот. Следом, в окружении множества боярышень и мамок, шла царица. Преслава Устиновна держала на руках младенца. Дмитрий безмолвствовал, тихо посапывая во сне. Чадо не интересовало беспокойное ржание коней, не надоедал шум взбесившейся воды, на руках мамки было спокойно и тепло.

Дмитрий был похож на Ивана Васильевича: лоб широкий, нос слегка загнут книзу, а глаза смотрели на подданных умно и строго. Вот она, расплата — в ее руках! А почему бы одним махом не рассчитаться за нанесенные обиды? И от этой нежданной мысли стало жарко. Преслава плотнее прижала к себе Дмитрия, и он хмыкнул, словно насмехаясь над тайными мыслями матерой вдовы.

Рядом с Преславой шествовали другие боярыни, которые то и дело поправляли царевичу одеяльце, отирали сопливое заспанное личико мягким полотенцем.