Чтение онлайн

Вот тогда точно всей Москвой бес править будет!

Приставить к харе рога, а сзади хвост нацепить, и тогда самодержца от черта не отличишь.

Репнин заплакал. Слезы боярина вызвали недоумение даже у «чертей», и звон бубенцов ослаб.

— Что же ты печалишься, князь Репнин? А ну повеселись с нами!

Иван Васильевич, сорвав харю у одного из шутов, нацепил ее на князя.

От нового хохота зазвенели на столах братины, дзинькнули кубки.

— Матвей, ты бы не снимал харю, так и ходил бы с ней!

— Князь, к лицу тебе личина!

— Царь Иван Васильевич, за что же ты своих холопов верных позоришь?! — сквозь слезы причитал князь. — Или я не угодил тебе чем? Или службу свою нес неисправно? — глухо через маску раздавался голос князя.

Новый хохот заставил проснуться задремавших бражников, а в углах потухли свечи.

Матвей Репнин сорвал с лица маску и долго топтал ее ногами [64] , как будто хотел расправиться с самим диаволом. Однако черт восстал в образе карлиц, которые взяли боярина в круг и, тыча перстами в его раскрасневшееся лицо, продолжали хохотать.

— Не государь ты, — продолжал боярин, — а скоморох всея Руси! Не землями тебе править, а шутов своих этой харей веселить. Будет тебе, Иван Васильевич, что в наследство детям передать, харю им оставишь, что на рожу нацепил.

Иван Васильевич сорвал в гневе маску с лица. Тишина вокруг.

— Это ты мне говоришь… холоп! — Голос самодержца срывался от ярости. — Мне?! Государю своему?!

Все произошло быстро — махнул царь Иван рукой, и Матвей Репнин рухнул замертво.

— Унесите князя, — распорядился самодержец, сжимая в руке кинжал, — всегда не любил, когда мне веселье хотят испортить.

Втихомолку бояре называли Ивана «неистовым», да и было отчего. Он становился все более раздражительным, нервным, не терпел возражений. Уже не находилось смельчака, кто решился бы прекословить самодержцу, и, собираясь во дворец, бояре не знали, возвратятся ли в родной терем. Хуже было не появляться на глаза государю вообще — вот тогда опала! От себя Иван всегда отпускал неохотно, и если кому из бояр представлялось отъехать хотя бы на ближнюю дачу, то готовили они государя к событию за неделю — писали челобитные, а там воля государя: отпустить или нет.

Вместо Думы государю становилось по душе всякое разгулье, в котором он готов был спорить на шапку Мономаха, что перепьет всякого, что не найдется того, кто сумел бы съесть больше него. А танцевал он так, что у любого иного отвалились бы ноги. И шутками Иван больше походил на посадского баловника: для смеха заливал боярам за шиворот вина, а под золоченые кафтаны именитым гостям велел подкладывать тухлые яйца.

Отодвинул царь от себя знатных бояр, чьи рода ни одно столетие подпирали московский стол, чьи корни уходили в века и составляли вместе с потомками Калиты единое древо — Рюриковичи!

Будто осерчал на них государь за то, что ни один из этих родов не уступал самодержцу в знатности (а Шуйские так и вообще от старшей ветви исходят), приблизил Иван к себе худородных, чьи отцы не смогли ступить даже на московский двор (а сейчас они в дьяки и окольничие выбились!). Вместо святых старцев и юродивых дворцовые коридоры заполнили скоморохи и шуты.

Не так все было при Анастасии Романовне, хоть и робка была царица, но государя могла на путь истины направить. Не криком брала, а лаской. Заглянет с улыбкой в сердитые глаза Ивана Васильевича и отведет беду от холопов.

Одно слово — Милостивая!

А как овдовел Иван Васильевич, так вообще более никакого удержу не знает: ни в питии, ни в бабах. Бояре со страхом во дворец заходят и крестятся так, как будто в преисподнюю решаются вступить.

А эти «шептуны» проклятые — нигде от них спасу не найти! Ни одно слово просто так сказано не будет — все до ушей царя-батюшки донесут!

Говорили меж собой бояре и тихо вздыхали:

— Все по-другому было бы, если бы оженился государь опять. И еще одно… мальцов-то поднимать нужно, как бы боярышни царевичей ни тешили, а только им материнская ласка нужна. Пускай женушка погладит иной раз по головке — и то хорошо! И государю легче станет.

Поговорят бояре, осмотрятся по сторонам — не видать ли где шептунов — и идут каждый в свою сторону.

Скоро боярам стало совсем невмоготу, и в одно из воскресений, после утреннего богослужения, они собрались в доме у Ивана Петровича Челяднина.

Отведав жареной утки, первым заговорил Петр Иванович Шуйский:

— Иван совсем обезумел, нас, именитых бояр, с шутами сравнял, под бубенцы скоморошьи танцевать заставляет! Князя Репнина собственноручно порешил! Эх, царствие ему небесное!

— Прав ты, Петр Иванович, — поддержал князя боярин Челяднин, — раньше дворец московского царя святостью отличался — самодержец время в молитвах проводил, слушал библейские писания, наставления старцев святых, царица с белошвеями и золотошвеями полотнища вышивала и слушала сказания о целомудрии византийских цариц. А сейчас что? Распутство одно! Понабрал царь во дворец баб гулящих со всей Москвы и на пирах с ними сидит. А место царицы так вообще пропашка заняла. Как ее зовут? — захрустел яблоками боярин.

— Калиса, — подсказал Шуйский Петр.

— Во-во! Калиса. Так она не скрываясь говорит, что поначалу Яшку Хромого ублажала. Совсем государь стыд потерял!

Зашвырнул он огрызок яблока в угол.

— Жениться ему надобно, бояре, — высказался Федор Шуйский, — вот тогда поостынет государь. А уж мы, Шуйские, его гнев сполна на себе почувствовали.

Федор Шуйский-Скопин знал, о чем говорил: кто как не он ощутил на себе тяжесть царской длани. Опустит царь руку на плечо, и она оковами прижмет к земле. Трудно бывает понять, где царская любовь, а где немилость. Оба эти чувства так тесно переплелись между собой, что невозможно отыскать границу. Кто знает, может, от любви Иван держал Федора Шуйского подалее от себя, в ссылке, чтобы тот, пройдя унижение, был призван самодержцем с большой радостью.

— Верно говоришь, Федор, и я в свое время в темнице посидел, — отозвался Петр Шуйский. — А давеча, как приложился посохом к моим плечам, так я едва разогнуться сумел.

— Бояре, вот что я вам скажу, — преодолевая икоту, встрял в разговор Челяднин. Утка была малость сухая, а еще пересоленная, видно, повариху в это время конюх дворовый прижимал, потому и переусердствовала. Боярин Челяднин подумал о том, что надо бы повариху носом в утку потыкать, но тут же забыл об этом и продолжал свою мысль — Далее еще хуже будет, если государь не оженится. Сейчас царь о наши спины посох ломает, а потом вовсе по темницам рассажает.