Чтение онлайн

Со временем янки предпочли сократить прямое военное присутствие на острове, но вмешиваться в наши дела не прекратили. Поставив своих людей на ключевые политические посты, они продолжали держать ситуацию под контролем.

Как военный человек, отец должен был повиноваться приказам вышестоящих начальников. Но как патриот, он искренне негодовал от того бардака, что происходил в стране. А бардак был знатный… Богачи все богатели, а бедняки становились все беднее, многим из них это не нравилось — и потому в стране больше тридцати лет было неспокойно.

Под шумок янки делали бизнес. С удовольствием покупали сигары и сахар — а что, дешево, и везти недалеко… Строили на побережье отели, чтобы отдыхать на наших пляжах. И побаивались, что остров станет базой врагов. Ибо лететь с кубинских аэродромов до американского побережья было всего ничего — даже по меркам неторопливых тридцатых и ревущих сороковых. А уж когда настали реактивные пятидесятые — время это и вовсе сократилось до безобразия.

…Я до сих пор помню, как на моих глазах уводили в тюрьму крестьянина, не сумевшего расплатиться с землевладельцем за арендованный клочок земли. Тогда я мало что понимал — мне всего-то семь лет и было. За ним приехали из города четверо конных полицейских при оружии, арестовали, описали имущество — и увезли прочь. Когда его заталкивали в повозку, он обернулся к односельчанам, — и, клянусь, такого растерянного лица я не видел больше никогда. Помню, я еще быстро посмотрел на тех крестьян, кто сбежался посмотреть на арест. Одни смотрели сочувственно, другие — с явным злорадством.

— Быстрей давай! — прикрикнул на крестьянина полисмен. Парень залез в повозку и сел, ссутулившись, ни на кого не глядя. Его увезли, а в освободившуюся хижину землевладелец уже через несколько дней вселил других арендаторов.

Больше мы того крестьянина не видели; по слухам, он погиб в тюрьме. Он был одним из многих, чья смерть оказалась на совести диктатора Мачадо, прозванного за свою жестокость "президентом тысячи убийств"…

В 1933 году Мачадо был свергнут. Сержант Фульхенсио Батиста, секретарь генерального инспектора кубинской армии, пользуясь тем, что вместе с диктатором бежали в США и его генералы, быстро прибрал к рукам пост начальника генерального штаба, обеспечив себе весьма стремительную карьеру. "Как это так: сержант — и начальник генштаба?" — спросите вы. Да очень просто. Вместе с другими сержантами и капралами, которые знали, что творится в армии, он захватил военные документы — и произвел сам себя в полковники. Что было дальше, по-моему, рассказывать подробно не надо: выборы с понятным результатом — и пост президента. Думаете, на этом бардак закончился? Как бы не так! Он лишь стал чуть более организованным, только и всего!

…Школу я окончил с отличными отметками в 1942 году. Дальше все было понятно (лично для меня) — Гавана, летное училище, военная авиация…

— Тебе лучше стать гражданским пилотом, — сказал отец, узнав о моем решении. — В армии тебе придется слишком часто наступать на горло собственной песне…

— Зато армия быстрее позволит выдвинуться. И потом, это романтика…

— Поверь мне, романтики там не так много.

— Меня это не пугает.

— Что ж, сын, не буду мешать. Напротив, даже помогу чем смогу.

— Спасибо, папа.

В Гаване жил двоюродный брат отца, у которого я и поселился на время экзаменов. Сдать их для меня проблем не составило, но в число кадетов я все-таки прошел с трудом — кроме простых парней вроде меня в эту школу всеми правдами и неправдами поступали и дети более высокопоставленных офицеров. Частенько знания и физическая подготовка какого-нибудь абитуриента меркли перед погонами очередного полковника… Боже, как я тогда про себя проклинал всех этих папенькиных сынков! К слову сказать, некоторые из них потом оказались вполне неплохими летчиками, но большинство все-таки было создано скорее для кабинетной службы, а не настоящей армии.

Я все-таки поступил и выдержал все — суровую дисциплину, физические нагрузки, нелегкую учебу. Четыре долгих года я жил в казарме, терпел измывательства скотоподобных сержантов, спал и ел по расписанию, — и, как оказалось, все это было не зря. В 1945 году мы, уже мало-мальски обтесанные кадеты, начали летать на учебных самолетах. Я впервые видел Гавану с воздуха, — крошечные люди и машины на улицах, старинные дома, крепость, потрясающая по красоте бухта… Здесь я бродил пацаном, — а теперь я летал над этими местами! Всякий раз меня переполнял небывалый доселе восторг, и я с нетерпением ждал нового полета, чтобы снова насладиться видом своего города с высоты. Все казалось таким маленьким, словно игрушечным, и выглядело необычайно интересно.

И вот, наконец, в 1947 я стал настоящим военным летчиком в звании суб-лейтенанта. Как раз тогда мы стали получать из Штатов подержанные самолеты, которые поступали на вооружение наших военно-воздушных сил. Мне, как одному из лучших выпускников, доверили почти новый Р-51D "Мустанг", — и я сразу влюбился в этот поджарый, хотя и немного угловатый истребитель. Может, и были где на свете более скоростные, высотные и лучше вооруженные самолеты, но мне нравился именно он. Превосходный обзор, высокая скорость и неплохая маневренность — вот что я ценил в своем "боевом коне". Ну, и шесть крупнокалиберных пулеметов тоже… Садясь в его кабину, я ощущал себя этаким воздушным рыцарем на крылатом коне, который готов сражаться хоть с чертом, хоть с ангелами во имя своей прекрасной дамы и своих идеалов. Для этого у меня было все — крылья, скорость, оружие, — и вера в себя.

Я стал хорошим летчиком. Пилотаж получался у меня плавным и красивым. Без ложной скромности скажу вам, что я умел чувствовать свой самолет так, как если бы его крылья были моими собственными. Я знал, когда следует прекратить маневр, а когда можно продолжать вираж или "ножницы", балансируя на грани срыва в штопор, — и это не раз выручало меня в учебных воздушных боях. Особенно если против меня играли "Тандерболты", — не слишком маневренные и тяжелые истребители. Если сравнивать самолеты с лошадьми, то "Мустанг" был послушным, хотя и норовистым скакуном, а "Тандерболт" — неуклюжим, но крепким тяжеловозом. Оба создавались, в общем-то, для одних и тех же целей — сопровождать тяжелые бомбардировщики на больших высотах. Только "Мустанг" превосходил "Тандерболт" почти по всем статьям.

Помню, как-то моя эскадрилья участвовала в воздушном параде в Гаване. Мы строем прошли над городом при большом стечении народа и потом крутили фигуры высшего пилотажа на потеху зрителям. От того дня у меня осталось очень хорошее воспоминание. Каждый раз, когда вспоминал те полеты, на душе теплело.

А вот с девушками все было несколько сложнее…

Долгое время я оставался одиноким. Вокруг было полно девчонок, а я был парень что надо (да я и сейчас еще ничего), однако как-то все не находилось той, что могла бы по-настоящему заинтересовать меня. Были мимолетные романы, были затяжные — но все это начиналось и заканчивалось, и я забывал своих подруг, едва узнав. Первое время мне было хорошо с ними, но потом это чувство уходило, и отношения начинали меня тяготить. И я уходил.

Так было, пока я не встретил Марию.

…В тот солнечный июньский день в университетском квартале Гаваны гремела музыка и веселились нарядные студенты, только что получившие свеженькие дипломы. Среди них была и моя кузина, ставшая наконец-то дипломированным переводчиком. Разумеется, я не мог пропустить такое событие в жизни своей любимой сестренки.

Ректорат университета расстарался и устроил все по высшему разряду. Внутренний двор украсили воздушными шарами и цветами, ректор произнес вдохновенную речь, а потом устроил целое шоу из самого вручения. Я не больно-то много понимаю во всем этом, ибо учился в совершенно других условиях, но мне понравилось. Да и сестренка просто-таки лучилась от счастья.

— Мишель, я так рада, — щебетала она, — наконец-то я смогу работать в школе и учить детишек! Боже, ты не представляешь, у меня словно крылья выросли!

— Прямо как у меня после летной школы, — улыбнулся я. — Неужели взрослая жизнь совсем не пугает тебя?

— Ничуть! Я даже рада, что студенческая пора закончилась.

— Это только пока. Ты еще будешь скучать по тем годам.

— Возможно, — тряхнула она кудрями. — Но теперь я смогу жить сама, а это чего-то да стоит, да, Мишель?