Чтение онлайн

Случалось, правда, что трагическое принимало в доме доктора иногда комический оттенок.

Приехал, тоже по дороге в больницу, старик крестьянин-литовец, привез свою старуху: поскользнулась у порога и то ли сломала, то ли вывихнула ногу в колене. Стонет и причитает так, что сердце разрывается.

Опытный хирург и умелый костоправ, доктор ощупал эту худую старую ногу, усадил бабку в кресло, а деду приказал держать за плечи, чтобы не дергалась, когда примется за дело. И не успела старуха опомниться, как, отыскав своими чуткими пальцами поврежденное место, доктор ловко водворил сустав туда, где ему и положено быть.

— Ай! — завопила бабка, но тут же смолкла, словно доктор свалил с ее старых, обессиленных плеч целую гору боли.

— Еще в пляс пустишься, — со свойственной ему грубоватостью шутил доктор, — старая перечница!

Литовка ни слова не понимала по-русски, но старик заулыбался.

— Перечница, пан доктор, перечница!

— Ничего, помолодеет теперь, — успокоил доктор.

А когда старик полез в карман, строго прикрикнул:

— Это еще что за фокусы? На вот рецепт, и чтоб твоей красотки я больше не видел!

…Таков был далеко не точный и весьма приблизительный портрет доктора, часто странного и всегда интересного человека.

Все же самым загадочным для меня в его биографии оставался Юрка. К Ивану Степановичу и Марии Степановне он обращался «папа» и «мама»… Хотя справедливее, наверно, было бы называть их ему бабушкой и дедушкой.

Спросить у самого Юрки, кто же его настоящие мать и отец, было невозможно. Так хорошо жилось ему на свете, что он даже и не предполагал, вероятно, что могла быть у него другая жизнь, с другими родителями.

Ни словом не заикались об этом ни доктор, ни его сестра… А дни тем временем бежали. Приближался час моего отъезда. Это и радовало — дома ждала встреча со своими собственными детьми, — и огорчало: я привязалась к доктору, к Марии Степановне, не говоря уже об Юрке.

В последнюю неделю доктор пригласил меня сходить с ним за грибами. Он оказывал этим великую честь: Иван Степанович терпеть не мог, как он выражался, «соглядатаев» ни на охоте, ни на рыбалке, ни в походе за грибами. Отказаться было невозможно.

…Скажите, удавалось вам хоть раз в жизни встретить утро в лесу, подсмотреть таинство заколдованной лесной жизни?.. Густой туман застилает глаза, одежда влажная от росных трав и сучьев, которые то и дело хлещут по лицу и спине. Ботинки тоже мокрые и словно прилипли к ногам (холодно и неуютно представить все это, лежа в теплой постели).

И вдруг где-то среди ветвей — первый звук. Это еще не пение, это только первый звук. Не иначе как проснулась какая-то птаха и прочищает горло… В ответ где-то совсем почти рядом откликается тоненький и еще сонный голосок другой птички. Потом пробуждается третья, четвертая, не проходит и получаса, как весь лес, словно кто-то взял и ласково встряхнул его зеленую чуприну, звенит, переливается птичьим гомоном.

В чащобе не видать, но вы чувствуете, что утро вот-вот пробьется сюда первым солнечным лучом. И чтобы поскорее встретить его, выходите на полянку — и ахаете. Что сталось с росой?! Она засверкала, заискрилась, и кажется, тоже звенит в воздухе.

Солнце взошло!

…Мы насобирали с доктором грибов: он — полную кошелку, а я — всего несколько боровиков — и присели отдохнуть, позавтракать.

— Не жалеете, что пошли? — хрустя малосольным огурчиком, словно невзначай спросил доктор.

— Что вы, я так благодарна вам. — Было неловко признаться в сомнениях, с которыми я выходила из дому.

— Чудо, как хорошо! А сама небось поругивала втихомолку: «Придумал еще! Сам тащится и меня за собой тянет. Подумаешь, невидаль…»

Не совсем точно, но приблизительно именно таковы были мои утренние опасения. Но разве могла я сейчас в них сознаться?

— Да вы просто клевещете на меня, Иван Степанович.

— Вот она, вся тут порода женская. Другого сделать виноватым, а самой выйти сухой из воды.

И словно толкнуло меня что-то:

— Иван Степанович, вы можете ответить мне на один мой вопрос?

— Если он касается вас, а не меня, — пробурчал доктор, расправляясь с куриным крылом.

— Нет, именно вас.

— Ладно. Валяйте, спрашивайте.

— Кто Юркины родители? Где его мать?

Доктор вытер салфеткой губы и стал молча заворачивать остатки еды в бумагу. Молчание тянулось очень долго.

— Ее нет, — наконец коротко ответил доктор.

— Простите, мне не стоило об этом спрашивать.

— Почему же… Спросила и спросила.

И снова надолго нас разъединило молчание.

— Ее нет. Она умерла.

— А отец?

— У него не было отца. Он отказался от ребенка, когда тот еще не появился на свет.

— Понятно…

— Ничего вам не понятно, — резко перебил доктор, не дав договорить. — Не понятно потому, что у ваших детей есть отец.

— Отчего она умерла? Должно быть, молодая была?

— Молодая. Совсем молодая. Отчего умерла? Подхватила грипп. Не вылежала, и началось воспаление легких. Все это на ногах. Ну, естественно, очаги, скоротечная чахотка…

— Неужели нельзя было спасти? Помочь чем-нибудь?

— Нет… Юра очень похож на нее. Такая же светлая, ласковая. Жила на нашей улице. Через дом. — Доктор снова умолк и закурил. — Необыкновенная женщина была, — внезапно произнес он после длительной затяжки. — Необыкновенная…

И мне показалось, что он чего-то не договаривает.

Больше об этом у нас не было разговора. А через несколько дней мы простились с доктором Волковичем.

1958

Она ждала этого стука, и он разбудил ее на рассвете.

Она не испугалась, не вскрикнула, не схватилась за сердце. Моментально, словно ее током ударило, разжала веки и протянула руку за одеждой. Пока одевалась, стук повторился. Первый раз — неторопливо, спокойно, а затем три раза дробно — будто курица зерно клюет: тук, тук, тук.

Этот стук отозвался в самом ее сердце, но оно не забилось, как некогда, не откликнулось навстречу: «Иду!» Словно оборвалось сердце и упало. Дрожащей холодной рукой долго нащупывала в потемках и никак не могла найти тяжелый крюк на дверях. А когда нашла, не хватило сил откинуть.