Чтение онлайн

Он даже зажмурился, стоило представить себе бездны, которые клубились в душе этого человека. Сколько же в нем силы… сколько стойкости! В начале знакомства Александр, помнится, готов был резко отказать, если бы Манихин попросил помочь развязаться с жизнью, а сейчас вдруг стукнуло мыслью: «Сам-то ты выдержал бы? Устоял бы? Сам-то не развязался бы?»

– Вы, как я понимаю, жалеете меня? – послышался голос Манихина, и Александр открыл глаза. – Спорим, я знаю, о чем вы сейчас думаете? О том, какой я несчастный, верно? И как у меня хватает силы это терпеть? И что вы бы на моем месте…

Александр опустил голову. Хотелось уши заткнуть, чтобы не слышать, как дрожит этот голос.

– А у меня и не хватает сил, – продолжил Манихин. – Один раз я совсем уже было… сделал это. Но меня спасли. Очнувшись, я убедил себя в том, что должен терпеть. Обязан ждать и терпеть! Жизнь, бог, черт – не знаю кто, но пошлет же мне кто-то средство к спасению! Не может же быть, чтобы это… чтобы это вот так, просто так, ни с того ни с сего! Должен ведь во всем этом быть какой-то смысл!.. – Опять прошло некоторое время, пока он пытался справиться с голосом. – Когда я увидел вас… там, на берегу, я подумал: вот человек, который призван мне помочь. Мне был знак, что надо обратиться именно к вам! Я не объяснял вам смысл этого знака тогда, не собираюсь объяснять и теперь. Да вы все равно не поймете! Никто не поймет, никто…

Он насторожился, вскинул голову:

– Зачем ты здесь?

Александр обернулся, неловко отклеился от стенки, которую подпирал спиной (сегодня ему не предлагали не то что выпить, но даже элементарно сесть!), выпрямился.

В дверях стояла высокая женщина с гладкими черными волосами, стянутыми на затылке. Гладкая кожа, румянец на высоких скулах, темно-карие глаза с тревожным, тревожащим выражением, яркие губы. На первый взгляд ей было лет тридцать пять.

– Что тебе, Анна?

Анна! Вот она какая! А где же та, другая, – Марина?

Услышав резкий вопрос мужа, женщина мгновенно потускнела. Глаза погасли, румянец как бы полинял.

– Ничего, извини. Я просто…

Повернулась и ушла, прикрыв за собой дверь.

Нет, конечно, ей не тридцать пять. Ей куда больше, гораздо больше… за сорок. И она настрадалась ничуть не меньше мужа. Выходит, и ее подвел, обманул, как бы предал доктор Александр Меншиков?

– Петр Федорович, – пробормотал он, чувствуя себя таким несчастным, как никогда в жизни, – Петр Федорович, ну чем хотите клянусь, что я тут ни сном ни духом… Ну, у меня доказательство есть, что я случайно оказался в эту историю замешан! Вы думаете, я почему решил, что меня вместо кого-то другого и в эту квартиру заманили, и… и все остальное? Потому что потом, уже выйдя из больницы, я в кармане брюк записку нашел. Совершенно идиотскую, понимаете? Мне это ничего не говорит, настолько не говорит, что я даже в милиции ни словом о ней не обмолвился. Я ее со злости выкинул. Но я помню, что там было, в той записке…

– Ну? – поглядел исподлобья Манихин. – И что ж там было?

– Там было написано: «Привет от Бушуева!» Понимаете? Полный бред. Кто такой Бушуев? В жизни ни одного Бушуева не знал, слыхом такой фамилии не слы… О, бог ты мой! Петр Федорович!

Он рванулся вперед, но Серега все же успел раньше – подхватил Манихина прежде, чем тот навзничь грянулся на пол.

Следователь Антон Кашин, оказывается, раньше толком и не представлял себе значение выражения: «Носом землю роет». Но, глядя на своего лучшего друга оперативника Бушуева, начал вполне понимать смысл этих слов. Тем более что Бушуев почти буквально рыл эту самую землю. Вернее, песок.

На берегу Заманихи. Возле моста. Возле того самого моста, с которого в ночь убийства милиционера Лукьянова слетел в дымину пьяный Петька Манихин. Слетел – и ночь провел в полубеспамятстве-полуопьянении, не помня и не сознавая ничего на свете.

Провел… или нет?

Кашин думал, что, если бы была такая возможность, Бушуев, наверное, измерил бы рулеткой каждый изгиб Петькиного тела, а потом сопоставил его с отпечатком на песке, где это самое тело якобы пролежало всю ночь. Но беда в том, что, когда Петьку нашли мужики (а это был факт упрямый, с которым не поспоришь, шестеро нормальных, трезвых, хотя и заспанных ремонтников подтверждали его и чуть ли не одними и теми же словами живописали, как они ехали, глянули в окно, а там, под мостиком…), они его не шибко-то бережно переворачивали, даже, можно сказать, грубо, потому что обеспокоились не в шутку и к предполагаемому покойнику (а мелькнула у них, чего греха таить, такая мыслишка!) кинулись всем миром. Именно поэтому на песке осталась лишь некая бесформенная яма и множество следов вокруг.

Рядом с Петькиным лежбищем обнаружились следы рвоты, смешанные с тем же песком. Мужики попались страсть какие брезгливые: то, что изверглось из Петькиного водярой переполненного желудка, заботливо засыпали песочком. Спасибо им, конечно… Но врач, принимавший Манихина, говорил, что выпито было крайне много, поэтому неудивительно, что даже самый незначительный удар головой (а никаких особых ушибов на Петькиной голове обнаружено не было, так, незначительная гематомка и ссадина в точке соприкосновения лба с земной поверхностью, вернее, с песком) мог повлечь за собою долговременное беспамятство. А рвота – нормальный признак похмельного синдрома, это всем известно.

Короче, вся эта история выглядела нормально для кого угодно – только не для оперативника Бушуева. Сомнение возникло у него в ту минуту, когда он узнал о безудержном извержении содержимого Петькиного желудка. Поскольку в добрые былые времена сам Бушуев не раз оказывался в одной теплой компании с Манихиными, он отлично знал об уникальных способностях того пить на порядок больше самых запойных алкашей, при этом не то чтобы совсем не пьянея, но сохраняя практически ясную голову. Голова была у товарища Манихина очень крепкая! А самым замечательным свойством этой крепкой головы была способность Петьки наутро не мучиться с похмелья. Шут его знает, что там было в этой голове устроено иначе, не как у других мужиков, однако Петька даже после самых разнообразных гремучих смесей вставал живехонек-здоровехонек, и это его уникальное свойство было предметом лютой зависти самых крутых петухов Заманихи и близлежащих местностей, включая и районный центр.

А тут вдруг его развезло до беспамятства… Очень своевременно, надо сказать! И очень, с точки зрения оперативника Бушуева, недостоверно.

Версия Бушуева была такова. Николай Лукьянов не пустил бы на посиделки в набитую денежками сберкассу кого попало. Да кто попало и не мог задумать бы такого ограбления. А Петька – мог: он соображучий и хитрый, как бес. Задумал и осуществил! И алиби постарался себе обеспечить. На самом же деле он и не собирался падать с моста, когда возвращался от Колмогоровых – якобы заливший глаза настолько, что ничего не видел ни впереди, ни сзади. Он проскочил мост и рванул к Заманихе. Здесь слез с мотоцикла, достал заранее приготовленную бутылку с портвейном и пошел к Николаю. После выпивки убил его и обчистил сейф. Затем спрятал деньги и спешно воротился на берег, место на котором приметил для себя заранее. Вот теперь он кувыркнулся с моста и улегся полежать – отдохнуть после успешно проведенной работы и в ожидании, когда его найдут добрые люди. Хоть ночи в Заманихе в июле еще холодные (даже изморозь порою выступает), Петька знал, что дольше полседьмого ему ждать не придется: из Заманихи машина рембазы выезжает в шесть, а езды до моста самое большое – полчаса. И то если на каждом углу останавливаться и с соседями за руку прощаться.

– Ну да, – сказал Антон Кашин, услышав все эти доводы. – А завидев ремонтников, он сунул два пальца в рот и… Для полноты впечатления.

– Думаю, не понадобилось, – возразил Бушуев. – Петькин дед, пока жив был, промышлял травами, так что Петр мог знать какое-нибудь рвотное средство и загодя его выпить. Нетрудно ведь прикинуть, через какое время оно подействует.

– Он должен не только знахарем-травознаем быть, но и каскадером, – поддел его Кашин. – Рассчитать полет с моста по нужной траектории, да в темноте…

– Думаю, особых расчетов не потребовалось, – спокойно сообщил Бушуев. – Петька столкнул мотоцикл с моста, потом спрыгнул сам и прилег рядом. А если и оставались какие-то следы того, как он обустраивался на «месте аварии», то рембазовские мужики их все затоптали.

– Ты уверяешь, что Манихин сразу от Колмогоровых рванул в Заманиху. Но ведь была уже практически ночь, в деревне в это время полная тишина. Уж кто-то заслышал бы треск мотоцикла, но ведь никто и слова не сказал, ты же сам народ опрашивал!