Чтение онлайн

12. Сафрански Р. Хайдеггер. М., 2005.

13. Святитель Игнатий Брянчанинов. Слово о человеке. Избранные творения (Слово о смерти). СПб., 2011. С. 381.

14. Тиллих Пауль. Любовь, сила и справедливость. М.; СПб., 2015.

15. Толстой Л. О жизни: собр. соч. Т. XVII–XVIII. М., 1984.

16. Трубников Н.Н. Время человеческого бытия. М., 1987.

17. Флоренский П.А. Анализ пространственности и времени в художественно-изобразительных произведениях. М., 1993.

18. Флоренский П.А. PRO et CONTRA. 1-е изд. СПб., 1996.

В мире есть Тайна. Она непостижима и необъятна. В нашей скоротечной жизни мы видим лишь её проблески. Она видится то там, то сям: в мировых загадках и в житейской повседневности, она может разбиваться на множество ручейков – но она одна!

Одни считают, что рано или поздно все тайны будут разгаданы. Другие безразличны к ним. И лишь третьи удивляются, трепещут, благоговеют и совершают подвиги, чтобы приникнуть к ней, ощутить и осознать её присутствие в своей жизни, в своём я. На этих последних мы и рассчитываем в своём повествовании.

Да, есть Тайна в мире, и не признавать её, сомневаться в её существовании невозможно. Так или иначе её ощущают все, одни сильнее, другие слабее, но есть исключительные натуры, которые осознавали и ощущали её особенно остро. Такими были Блаженный Августин, Исаак Сирин, Паскаль, Достоевский, Л. Толстой, о. Павел Флоренский, Хайдеггер, П. Тиллих…

Мир насыщен тайнами. Они разнообразны и разновелики. Сколько феноменов, столько и тайн. Но есть тайны особенные, исключительные тайны Бога и бытия, мироздания и человека, тайны судьбы, души, творчества, смерти… Достоевский сказал в «Бесах»: «Всё есть тайна, во всём тайна Божия… А что тайна, то оно тем даже и лучше: страшно оно сердцу и дивно, и страх сей к веселью сердца… Тем ещё прекраснее оно, что тайна…» [244]

Вот и известный священник Тихон Агриков сказал об этом своё слово: «Тайна. Какое это великое и многозначительное слово! Есть тайны личные, тайны семейные, тайны государственные, церковные, Божественные… Сколько этих тайн? Самые малые тайны – это личные, а самые большие – Божественные. В христианском понятии (говорим: в промыслительном) тайны личные сорастворяются, если можно так выразиться, в тайнах Божественных…

Да, в жизни человека много тайн, очень и очень много. Кругом тайны, везде тайны, каждую минуту совершаются тайны» [245] .

Аза Тахо-Годи так передаёт мироощущение юного А.Ф. Лосева: «Человек – у “моря тайн”, он измучен в поисках таинственных образов и звуков, открывающихся духовному взору, наполняющих бесконечность. И нет предела этим неразгаданным тайнам, и нет предела стремлению к ним человека!» [246]

Едва явившись на свет, человек чувствует потрясающую его таинственность. Он поражён тайной жизни-бытия и небытия. Мир для него существует – и как бы не существует: куда-то уходит, скрывается, изменяется, всё тот же – и каждое мгновение уже другой. Куда-то влечёт, очаровывает, будоражит, побуждает жить, творить, исследовать… Тайна окружает человека, она во всём: в чередовании дня и ночи, в сновидениях, в мерцании звёзд, в распускании цветов и растений, в журчании ручьёв и в свисте ветра. В чём-то она проглядывает ярче, в чём-то обворожительнее и притягательнее, а в чём-то и устрашающе…

Как удивительны и точны свидетельства отца Павла Флоренского о его ощущении тайны в детстве! Вот его воспоминание о тайне буковых орешков: «Эти орешки меня очень интересовали в детстве своею трёхгранностью. Трёхгранность, как и всякая трёхосная симметрия – огурцов в сечении, однодольных растений, в отличие от квадратности и круглости, создавала во мне чувство тайны. А тайна – столь же заманчива, как и страшна. Я сильно боялся буковых орешков» [247] .

Что касается меня, то я люблю тайну. Вообще тайну, тайну как таковую. Она не кричит о себе, не выпячивается, не навязывается – её как будто и нет. И всё-таки она есть! Она незримо-неуловимо проглядывает, просвечивает из сути явлений, за их видимостью и ощутимостью.

Долго я думал, решиться ли писать о ней или не надо? Ведь тайна требует тайны. Трудно на это решиться. Нет ничего притягательнее и ничего труднее, как писать о тайне. Она не любит бесцеремонных вторжений в её владения; она вообще не любит, чтобы её улавливали, разоблачали, анализировали – она тут же ускользает. Но она благосклонна к тем, кто умеет её хранить, кто благоговеет перед ней, кто любит её. Тем она может позволить сказать осторожно о её существовании.

Мне сдаётся, она сама желает этого! Ибо она деятельна, ибо без неё всё окаменевает и опустевает. Этого она не может допустить и время от времени напоминает о себе. Напоминание о ней особенно важно в наше технизированное, рационалистическое, роботизированное время. Она зовёт к жизни, она – сама жизнь! Нет тайны – нет жизни!

Одна из великих тайн – тайна творчества. Как создаются гениальные произведения, как делаются великие открытия?

Много лет назад мне приснился такой сон. Я самозабвенно работаю над каким-то замечательным произведением, находясь в упоении от этого действа. Вдруг кто-то начинает подсматривать за тем, что я делаю. Мгновенно куда-то улетучивается мой творческий порыв – и я уже не могу завершить начатое, как ни стараюсь. Творчество любит тайну, почему-то оно нуждается в ней. И дело здесь не только в психологии.

Впоследствии мне стало уясняться, что как творчество нуждается в тайне, так и тайна «нуждается» в творчестве. В сущности, тайна – это и есть самоё творчество. Нетворческой тайна не может быть!

Глубже других проникший в существо тайны как таковой, отец Павел Флоренский писал: «Да, если говорить о первичной интуиции, то моею было и есть то таинственное высвечивание действительности иными мирами – просвечивание сквозь действительность иных миров, которое даётся осязать, видеть, нюхать, вкушать, настолько оно определённо, и которое, однако, всегда бежит окончательного анализа, окончательного закрепления, окончательного “остановись, мгновение”. Оно бежит, ибо оно живёт; оно питает ум и возбуждает его, но никогда не исчерпывается построениями ума. И я любил его именно как живое, мне любо было, когда оно играло под моим взором, и клокотала в сердце исступлённая радость, когда удавалось как-то охватить его, разоблачая облачением в новые символы; но никогда в голову не приходило обнажение, никогда мысли не было об умерщвлении, об остановке, об анализе…

Было ясно мне, что этот анализ был бы самообманом… что это – не прискорбный отступ пред неведомым, а напротив – это-то и есть истинное его познание, ибо неведомое (тайна – автор) – прежде всего есть неведомое, в своей особой качественности, и то познание, которое сделало бы его не неведомым, которое лишило бы его качества неведомости, было бы не познанием, а величайшим заблуждением. Мне хочется, чтобы это основное мирочувствие моё было понятно вам, мои дети.

…Но то, что в мире есть неведомое (тайна – автор), было, как я воспринимал, не случайным состоянием моего, ещё недоведавшего ума, а существенным свойством мира. Неведомость – жизнь мира. И потому моё желание было познать мир именно как неведомый, не нарушая его тайны, но – подглядывая за ней. Символ и был подглядыванием тайны. Ибо тайна мира символами не закрывается, а именно раскрывается в своей подлинной сущности, т. е. как тайна» [248] .