Чтение онлайн

Но каковы бы ни были трудности и опасности, они значительно уменьшаются для тех, кто при изучении древнехристианской письменности, сохраняя общенаучные приемы исследования, вносит в последнее высший критерий для суждения в этой области: я разумею тот свет, который должно проливать на эти занятия полное веры и любви отношение научно-пытливого ума к авторитету Священного Писания и Священного же Предания. Только яркая звезда Божественного Откровения, данного в Слове Божием, Писании и в деле Божием, в Церкви, может, в многочисленных сомнительных случаях, быть нашею надежною Путеводительницею среди обманчивых сумерек и блуждающих огней того отрывочного и скудного знания, которое с такими усилиями воздвигается на дошедших до нас обломках памятников далекого, загадочного прошлого, столь несхожего с нашим веком. Скажем более! Как бы священны сами по себе ни были святоотеческие писания, надо все же помнить, что их духовная истина и красота есть свет, отображенный из благодатного первоисточника Божественного Откровения. Так смотрят и в этом именно смысле придают значение своим творениям сами Отцы Церкви, непрерывно ссылающиеся на предзнаменованное пророками и возвещенное Христом и апостолами: на этом согласии с истинами, "слышанными исперва", сначала непосредственно, "лицом к лицу", потом в Писании, утверждают они, правда и ценность Священного Предания, в созидании и развитии коего и сами они трудятся. Из благодатного источника Священного Писания подобает нам, следовательно, почерпать и свет, и силы, и надежду для решения недоумений и затруднений, о коих мы выше говорили. Но не забудем и другой, неразлучный с первым, источник духовного ведения и духовной мудрости, Священное Вселенско-Церковное Предание. Ведь и само Священное Писание в его осязательном, человеческом выявлении дано в Церкви; невидимое Божественное Откровение выражено видимо, как Писание, Церковью, в Церкви и для Церкви; и тою же Церковью, возгреваемою Святым Духом, держащею ключи разумения духовного, пребывающего "столпом и утверждением истины", дано и истолкование всего существенного для спасения в Писании, тою Церковью, которая уже была, когда некоторые части Писания утрачивались или временно, в отдельных Церквах, в состав его не включались, которая, в лице апостолов, а через них - и их преемников, знала не одно то, что, из свыше откровенного, было впоследствии записано, но и то, что хотя и не попало в запись, но было, однако, столь обильно, что, будь оно записано, - "ни самому всему миру вместити пишемых книг" - по слову Ученика Возлюбленного. Писание, - и духом, и буквою коего столько злоупотребляли отделявшиеся от Церкви и которое так опустошено современною критикою, исходящею из субъективного понимания отдельных умов, - Писание соблюдалось и истолковывалось во всем существенном устойчиво и непоколебимо не иначе, как опираясь на "столп и утверждение истины" - на Церковь. Итак, не иначе, как проникнувшись искренне и глубоко духом церковным, воспринявши его в благодатных дарах, живущих в Церкви: в молитве, в богослужении, в таинствах, в вероучении и в жизневоплощении всей этой совокупности церковного сознания и ощущения, станем вполне способными к правильному восприятию и усвоению и той глубокой мудрости, которой полны святоотеческие творения; и та же совокупность сил духа истинной церковности поможет нам разобраться и в тех трудностях, о которых и мы упоминали.

В противоположность церковному пониманию и обычаю новейшая историко-религиозная критика выступает с резким возражением против введения в патрологические исследования правила соображаться с указаниями Священного Писания и Священного Предания: такое руководство отвергается под предлогом ненаучности этого приема и его помехи свободе и непредубежденности исследования. Вот почему Фридрих Ницше [2] требует, чтобы в патрологии "литературная точка зрения стала преобладающею настолько, чтобы впредь для любого древнехристианского произведения совсем не имел бы определяющего значения вопрос о том, кто написал это произведение, отец ли Церкви или нет". Франц Овербек [3] идет еще дальше: он находит, что историко-литературная точка зрения должна быть в патрологии уже не преобладающею, а "единственною". Считая такую постановку, пожалуй, уже чересчур радикальною, автор новейшего, наиболее распространенного протестантского учебника истории древнехристианской литературы Крюгер полагает, что "во всяком случае историко-литературная точка зрения должна быть в патрологии поставлена на первом плане; до богословского же и церковного значения данного писателя истории литературы нет никакого дела" [4]. Этим-де она и "отличается от патрологии, которая, исходя из заимствованного у догматики понятия Отца Церкви, является особою отраслью католического богословия и руководствуется соответствующим выбором материала и таковыми же приемами его обработки" [5].

Но именно благодаря усвоению такой точки зрения преобладающее на Западе, а отчасти и у нас встречающееся направление исследований древнехристианских памятников превратило патрологию в простую историю литературы, для которой, по словам того же Крюгера, вся задача сводится "к чисто литературному познанию и такой же оценке форм и связи произведений, без принятия в соображение их церковного и богословского значения" [6]. Разрушительные следствия такого метода очевидны на множестве отдельных современных ученых работ и на общих выводах. Вот они в саркастической характеристике одного из солиднейших западных знатоков патрологии, Барденгевера: "так называемые Отцы Церкви оказываются представителями только личных и очень изменчивых мнений; общепризнанной веры, о которой они могли бы свидетельствовать, будто бы вовсе не существовало: выражения: "церковная и святоотеческая письменность" превращаются в названия, лишенные содержания: различие между церковным и нецерковным, правоверным и еретическим лишается будто бы всякого внутреннего оправдания, всякого фактического обоснования... одним словом, исконная патрология теряет под собою почву - рушится" [7], а с нею и церковная вера, поскольку она укрепляется на святоотеческом предании, становится "фикцией, совсем несоответствующей исторической действительности" [8]. И все это - в угоду будто бы требованиям полноты и свободы научного исследования!..

Не думаем и мы отрицать их! Но в указанном сейчас направлении мы имеем дело с незамечаемым или дурно замаскированным заблуждением, а не трезвою научностью! В самом деле, высшим проявлением как раз ненаучности и должно считать игнорирование в области исследования предмета или явления того начала, которое составляет их жизненную атмосферу и их первоисточник. А это именно и делают те, которые при изучении творений, созданных Отцами Церкви в духе церковном, порожденных живейшею верою церковною, отрицают принципиальное значение и влияние Церкви, ее вероучения и ее предания, говоря, что "до всего этого им и дела никакого нет". Если этот основной элемент столь развязно отстраняется прочь исследователем, если он самим им слишком мало воспринимается или совсем не ощущается как родственное, органически понятное и близкое начало, - тогда не помогут, не возместят этого пробела никакая полнота эрудиции, никакое усердие в научных поисках, никакая проницательность и тонкость критических суждений: ученость окажется грудой мертвых костей, безнадежно ждущих духа воскрешающего, усердие в труде - не животворящею, а разлагающею силою, а проницательность и тонкость в расценке сравнительных мелочей не избавит от слепоты в главном, в духовном. Тогда до содержания внутреннего, до души явлений и учений действительно уже не будет дела! Но зато что же и останется? Одна только муравьиная работа над формами внешними, скрывающая под кропотливо вытканным узором исторической критики внутреннюю пустоту и гниль.

Вот трагический исход ученых трудов, не озаряемых светом веры в применении к расследованию святоотеческих творений, трудов, умышленно или бессознательно вынимающих из этих творений "душу живую", заменить которую нечем, ибо, по слову Писания, нет выкупа за эту драгоценность. Сознавши это, почерпнем же в единении с духом церковным главную способность к уразумению святоотеческих творений, способность сродственно и жизненно постигать их как выражение именно жизненного духа Церкви. Трудности останутся, конечно, и для проникшегося этим настроением; но, по крайней мере, будет прочная основа для отношения к затруднениям и для посильного превозмогания их. А раз это будет, малодушно из-за трудностей сторониться от изучения области, неведение в которой, как мы уже сказали, недопустимо в уме действительно просвещенном, каков бы он ни был, верующий или отрицающий религиозное.

Но небрежность, непозволительная с научной точки зрения в отрицателе, становится в лице верующего непростительною уже и в нравственном смысле, как небрежение к сокровищу, принципиально признаваемому, а практически заброшенному. Не странно ли, в самом деле, что святоотеческие творения в наши дни лучше известны верующим среднего и малого уровня образования, нежели верующим более просвещенным в других отношениях? И не еще ли удивительнее встречать нередко самих пастырей или служителей Церкви, живо интересующихся сравнительной мифологией, спорами о "Babek und Bibel", буддизмом, спиритизмом, теософией и равнодушных к сокровищам святоотеческих творений, столь поверхностно известным или забытым, и к памятникам ранних дней христианства, вновь открываемым?.. Пора восполнить эту духовную недоимку! Пора заглянуть впервые или вновь пристальнее всмотреться в этот мир величавой духовной красоты и глубины мысли, которую только недавно начали ценить и с чисто философской стороны!

Необходимо это и в целях апологетических. На тех, кто живет и мыслит в духе христианской церковности, лежит обязанность дать, в случае надобности, отчет в своих церковно-христианских убеждениях иначе мыслящим и противопоставить веские факты и строгие выводы возражениям, столь часто в наши дни раздающимся против Церкви вообще, против авторитета и строя православной Церкви в частности. Но как выполнить эту почетную обязанность перед собою и другими при незнакомстве с историческими опорами этой стороны наших религиозных убеждений? А между тем можно с уверенностью сказать, что усилия почерпнуть подкрепления этого рода в памятниках древнего христианства, в творениях Отцов Церкви в особенности, окажутся удивительно плодотворными: многие из предубеждений против Церкви, ее авторитета, ее организации рассеются, когда от суждений обо всем этом понаслышке, по неточной либо неверной передаче мы обратимся непосредственно к первоисточникам, к свидетельству очевидцев, устроителей Церкви и достойных носителей ее духа. Как многое из того, что ныне выдается за неважное, искусственно или расчетливо придуманное, или за порождение позднейшего времени, либо за искажение первоначального, окажется существенным, естественно возникшим, изначальным или глубоко древним, необходимым для своего времени, драгоценным и для нашего!

Таковы разнообразные общего свойства побуждения к занятиям творениями Отцов Церкви для просвещенных людей нашего времени. Необходимо присоединить еще одно соображение, касающееся особо нас, как православных. Патрологию, в противоположность протестантам, разлагающим ее в историю личных и случайных мнений, без связи с учением Церкви, католики самодовольно назвали, не без некоторого основания, наукою католическою. Но гораздо правильнее считать и звать ее кафолическою и в этом смысле - православною, так как православие и есть кафоличность, вселенскость, одинаково добровольное церковное объединение, одинаково далекое, с одной стороны, от католического иерархического ига, угнетающего личность, а с другой - от протестантской индивидуалистической розни, разрушающей единство. Патрология, по самой природе своего предмета, по содержанию его, по способу соглашения и убеждения посредством вселенского признания основ веры и церковного предания о них, есть дисциплина примиряющая, отрасль знания, воспитывающая чувство духовного родства, органическую солидарность в высшей человеческой семье, самой емкой в ширину, самой содержательной в глубину - в Церкви. Недаром это - "наука об Отцах"! Болезненно напряженному, крайнему индивидуализму наших дней, бессильно, хотя и пламенно мечтающему о солидарности и не умеющему, однако, даже приблизиться к ней в своей бессердечной борьбе за существование, с одной стороны, и в своем надменном умственном аристократизме - с другой, нашему веку всевозможных распадов и противоречий идеал органического духовного единства, данный в Церкви, идеал не вырождающийся ни в угнетении личности, ни в произволе ее, должен бы стать особенно дорогим, если бы он не был забыт по неведению и неблагодарности или искажаем по предубеждению. Православию же, как зиждущемуся на начале братского, соборного, добровольного единения в существенном, с сохранением свободы и различий во второстепенном, временном и местном, свободы к развитию мысли и жизни церковной на условии сохранения верности основному, незаменимому и потому неотменному, Православию, повторяем, "страна Отцов", то есть творения и дух их, должна быть, преимущественно перед инославием, дорогою, возлюбленною родиною. Ввести в нее незнакомых с нею, вернуть ученых сынов, заблудившихся по распутиям и околицам, на исконный и широкий путь, по которому шла Вселенская Церковь от ее колыбели до рассвета, есть настоятельнейшая потребность современной русской богословской науки, в которой богатству знаний и обилию ученых сил и способностей далеко не всегда соответствует проникновение духом подлинной православной церковности.

Но так же задача, в известной степени и в иной, разумеется, постановке, относится и ко всему нашему общественно-религиозному сознанию, которое до тех только пор и было самобытно и стройно, пока черпало основы своего нравственно-духовного устроения в значительной мере из глубокого и здорового источника церковно-отеческой мудрости. Мудрость эта предназначалась, да и теперь относится, не к одним избранным умам, а ко всем душам верующим, жаждущим духовного, "умного" ведения. В ней надо искать не одного научения, но и поучения, не одного удовлетворения духовного сознания и настроения в положительно христианском, церковном смысле. И эту цель мы не колеблемся поставить на главном, на первенствующем месте. Она и доступнее, и важнее: доступнее, потому что не требует трудно осуществимого для многих сосредоточения внимания и времени на объемистом, сложном и не легком для усвоения ученом аппарате современной патрологии; важнее же поучительная цель, сравнительно с научительною, настолько, насколько целая жизнь, устрояемая в духе христианском по образцам праведников и святых Божиих и по завету церковному, ценнее одного из самых драгоценных средств должного устроения жизни - знания. Я говорю "средств", а не "целей", потому что при всей своей высокой ценности самодовлеющей, верховною целью, самоцелью знание быть не может. Верховною целью жизни может быть не знание, а дело, высшее, всем доступное, но и для всех обязательное, хотя и добровольное, дело личного и общего спасения через единение с Богом и преобразование себя и других, мира и жизни в новую тварь во Христе при помощи Его благодатных даров, ниспосылаемых Им в Церкви. Более чем в какой-либо иной отрасли знания, цель эта должна быть непрестанно перед нами в "науке об Отцах", и менее, чем где-либо, может она здесь навлекать упрек во внесении какого-то принципиального раздвоения или противопоставления в предмет занятий, в объект исследования. Своеобразная красота и величавость "науки об Отцах" при церковной, основной точке зрения на нее именно и состоит в гармонии запросов веры и ответов знания. Пусть не на все исторические и критические запросы сможет ответить здесь знание! Но не на все и призвано оно отвечать в области ведения религиозного, у которого даже исторические стороны в своих сокровеннейших глубинах разоблачаются не при дымном, ветром колеблемом факеле ученой критики, а при ясном озарении луча веры. Именно здесь недомолвки и пробелы знания - еще не основание для отрицания: молчание письменных памятников - еще не опровержение того, что приемлется Церковью за реальное, за бывшее и пребывающее; вера Церкви, зиждущаяся на Священном Предании, - не меньшее доказательство, чем временем изъеденные хартии и свитки, чем обломки черепиц и мраморных плит, испещренных полустертыми надписями! Молчание веков, столь долгое, столь упорное по отношению ко многому, не раз прерывалось на наших глазах: открытия затерянных, забытых или не обращавших на себя внимания памятников христианской древности блестяще пополняют пробелы, разъясняют недоумения и, по признанию самого вождя западной историко-богословской науки Гарнака, все время говорят во укрепление истины и точности церковного предания.

Но если святоотеческие творения нам, православным, - родные по духу веры нашей, по связи с развитием просвещения на Руси, и если любовь к ним у народа еще и поныне не вымерла, то не ясно ли, что на деятелях русской Церкви и науки русской лежит обязанность сделать удободоступными для широкого круга читателей произведения Отцов и учителей Церкви и, насколько это возможно, важнейшее и лучшее из обширной литературы о них, и озаботиться редактированием пособий к ознакомлению с ними в общепонятном изложении, пособий, составленных старательно, с использованием данных науки, новых открытий в области древнехристианской письменности и с библиографическими указаниями для тех, кто пожелал бы или нуждался в дальнейших, более специальных сведениях и справках. Нельзя не огорчаться тем, как недостаточно, как мало у нас делается в этом направлении, сравнительно с католиками и протестантами. Я не говорю уже об отсутствии у нас самостоятельных изданий текстов святоотеческих, изданий, подобных тем, которые в настоящее время выполняются применительно к греческим христианским писателям первых трех веков патрологическою комиссиею при Прусской Академии Наук [9] и применительно к латинским церковным писателям Венскою Академией Наук [10]; не говорю и о таких ценнейших сборниках вновь открываемых памятников древнехристианской письменности и ученых комментариев и исследований к ним, как издаваемые с 1882 г. в Германии Гебгардом и Гарнаком [11] и с 1891 г. в Англии Арм. Робинзоном [12]. У нас даже переводы Церкви оставляют желать очень многого и со стороны качества и полноты их, и со стороны доступности пользования ими. Нечего таить греха (ибо здесь - грех несомненный против родной Церкви и своего народа!), что многие из этих переводов далеко неудовлетворительны, что давно пора заменить их новыми, более тщательно проверенными по подлинным текстам, более старательными по изложению. Необходимо пополнить и пробелы, перевести то, чего еще нет по-русски из творений Отцов и учителей Церкви, а также и из других исторически важных памятников древнехристианских. Пожелаем также, чтобы издание переводов там, где оно уже в ходу, велось с большей энергией и подвигалось быстрее, чем мы до сих пор видим. Если вспомним, в течение какого долгого ряда лет, какими мелкими порциями и с какими перерывами осуществляются у нас этого рода труды, и если вспомнить, что английский перевод доникейских Отцов в 24 томах был осуществлен в 6 лет [13], а его второе издание в 2 года [14], что 1-я серия американской "Избранной библиотеки никейских и посленикейских Отцов" в 14 томах была закончена в 4 года, что столь же быстро подвигается вперед вторая ее серия [15], если сравнить эту энергию инославных с медлительностью нас, православных, для которых Отцы должны бы быть особенно близки и дороги, становится и горько и стыдно за русские церковные и ученые силы.

Но даже и то, что сделано, осуществлено ли в форме общедоступной? Сколько из переведенного стало недоступно за давностью издания (например, перевод (неполный) Тертуллиана и Лактанция сороковых годов, Евсевия - шестидесятых годов), или по затерянности в периодических изданиях, или по очень ограниченному количеству напечатанных экземпляров (например, перевод творений Климента Александрийского, выполненный столь недавно и почти ненаходимый даже за очень высокую цену). Одно из условий общедоступности и широкого распространения книг - их дешевизна. Известен большой объем святоотеческих творений и цена их в русских изданиях. Какая возможность, спрашивается, приобретать их при таких условиях множеству лиц, не располагающих большими средствами, и учащимся в частности (даже несмотря на практикующуюся для них иногда скидку)? У нас, к стыду руководителей общественного просвещения, не заботятся о том, чтобы святоотеческие творения в полном составе имелись в народных и иных общедоступных библиотеках и читальнях, часто усердно переполняемых разным печатным навозом. Но если бы даже и было иначе, библиотечного пользования "Отцами" недостаточно: они, конечно, должны обязательно занимать почетное место в общественных рассадниках просвещения как всемирные, универсальные учители, как великие наставники, между прочим, и для убеждений и нравов общественных; но "Отцы", именно потому, что они - Отцы, должны находиться, кроме того, у православных людей и дома, в семье, у отеческого священного очага, всегда под рукою, для частого, хотелось бы сказать ежедневного, духовно-воспитательного пользования ими. Для этого они должны быть изданы тщательно, но общедоступно - дешево. Смеем сказать: это возможно! Ведь есть же у немцев, правда, скромное на вид, но, по отзыву знатоков, в большинстве случаев доброкачественное по переводу издание творений Отцов Церкви в мелких и дешевых выпусках [16]. Почему не быть такому изданию у нас, но, я сказал бы, еще более дешевому? Неужели препятствие - в "средствах" (денежных)? Позорное препятствие там, где речь идет об удовлетворении первостепенной потребности духовной для блага целого народа! Надо ли доказывать, что такое издание - дело не торгового расчета и не частной предприимчивости? Это священный долг и церковных ведомств, и научных учреждений, духовных и светских. Обернемся на Запад, на который мы так любим смотреть, которому так стараемся, кстати и некстати, подражать: ведь греческих Отцов Церкви издает в протестантской стране светское учреждение, Прусская Академия Наук, а латинских - Венская; английские и американские переводы издала группа ученых, опять преимущественно светская же; даже крошечная протестантская Дания считает нужным обзавестись переводом Отцов!.. [17] А в православной России у Церкви, у правительства, в учреждениях общественных и государственных, светских и духовных, наконец, у частных лиц, столь щеголяющих дорогими жертвами на просвещение, не найдется средств для того дела, которым еще наши предки сочли необходимым заняться и, по-тогдашнему, с успехом занимались уже на заре нашего просвещения?..