Чтение онлайн

Так вся страна узнала о капитуляции. На людей произвел впечатление рассказ, как поднятый с постели президент под воздействием крика, угроз и топанья ногами был вынужден подчиниться. Они чувствовали себя оскорбленными за президента, за свою страну и за самих себя. Особенно было больно, что их бросила Франция — любимая, сильная, дорогая страна… Англии, правда, никто и никогда не доверял… Зачем мистер Чемберлен снова собирается лететь к Гитлеру, на этот раз в Годесберг на берега Рейна? Неужели ему мало того, что в Берхтесгадене Чехословакию унизили и предали?

Многие удивлялись, почему президент не знал заранее о ночном визите. Ведь Град — не голубятня! Как могли послы попасть в Град, который ночью заперт, и как они без доклада вошли в покои президента? Кто их пустил? Не пытается ли правительство скрыть какие-то факты от народа, который не намерен сдаваться?

— Измена! — разнеслось по всей стране. — Долой предателей! Мы не позволим этого! Мы не капитулируем! Неправда, что мы должны уступить англо-французскому диктату! У нас есть верный союзник — Советский Союз! Мы и сами не беззащитны! У нас есть войска! Да здравствует армия! Долой капитулянтское правительство!

Придя после посещения Тани в санатории на Вацлавскую площадь, где пражане обычно собирались в праздничные и печальные дни еще с 1848 года, Ян увидел на тротуарах группы возбужденных людей. Но они не спорили, а внимательно прислушивались к речам случайных ораторов. Были тут и рабочие, которые пришли прямо в спецодежде. Женщины и девушки оделись по-праздничному.

На площадь беспрерывным потоком вливались все новые группы людей. В районе Мустека запели «Интернационал». Но чаще всего со всех сторон Вацлавской площади доносилась тоскливая мелодия национального гимна «Где моя родина?». Люди обнажали головы. Мужчины выпрямлялись и вытягивали руки по швам. Полицейские и военные отдавали честь.

И вот площадь заполнилась целиком, люди стояли плечом к плечу. Кто-то выступал, говорил о славянской социалистической России, которая не оставит Чехословакию, если народ не захочет сдаваться.

— Демократические силы на западе Европы свергнут свои правительства и поспешат нам на помощь!

— Позор капитулянтам!

— Дайте нам оружие, мы заплатили за него!

Где-то раздались крики:

— На Град! На Град!

Ян находился в толпе, которая шла на Градчаны но Нерудовой улице.

— На Тгуновской улице английское посольство! — раздавались голоса.

— Оставьте посольство в покое! — отвечали другие голоса. — На Град! На Град!

Стало темно, когда передние ряды достигли Градчанской площади. Там уже гудела другая толпа людей, пришедшая с красными знаменами с Велеславина и белогорских предместий. Они без конца пели «Песню труда». Во время пауз выкрикивали хором:

— Мы хотим оружия! Дайте нам наше оружие!

На флагштоках перед Матиашовыми воротами развевались два огромных бело-красно-голубых флага. Над крышей Града на ветру трепетал шелковый президентский флаг.

— Бенеш дома! Пошли к Бенешу!

За закрытыми решетчатыми воротами на первом дворе стоял отряд конной полиции. Охрана Града не показывалась, хотя она находилась в состоянии готовности. Она состояла из одного взвода солдат, облаченных во французское обмундирование.

Из Нерудовой улицы к площади выливались тысячные, десятитысячные волны людей. Шли от Погоржельце.

— К Бенешу! Пусть ответит на наши вопросы!

Кто-то стоял на каменной ограде и командовал:

— Раз, два — взяли!

Решетчатые ворота рухнули. Люди растекались по двору. Конные полицейские под крики толпы пятились назад. Лампы на первом и втором дворе погасли.

Ян шел впереди. Он шел с человеком, которого до сих пор ни разу в жизни не видел, но который стал ему чрезвычайно близким. Они шли рядом, шаг за шагом. Идти было тяжело: на них давили сзади, спереди, с обоих боков. Но шедший рядом все равно торопился. Был он в коротком пиджачке, взъерошенный, без кепки. И все время повторял:

— Это невозможно! Нет, это невозможно!

Да, это невозможно! Все, во что верили, рухнуло.

Многие годы Ян служил ради этого. Годами писал.

Сочинял стихи. Стоял перед судом! Годами находился в кабале у Лаубе, который накануне удрал. Ради этого скитался в чужих краях, вдали от родины. Надолго лишился жены и сына. Многие годы все это было источником его веры… «Не может этого быть, мой взлохмаченный, запыхавшийся дружище!»

Тем не менее это была правда; изменой пахло повсюду, и не издалека, а вблизи, вот здесь, в Граде. С дребезжащим скрипом, трусливо гундося и бормоча, раздавался звон измены, звон измены!

— Давите ее! — закричал Ян, и в глазах у него потемнело.

Человек в коротком пиджачке, взлохмаченный, запыхавшийся, подхватил его.

— Это головокружение! — произнес он.

Придерживая Яна за руку, он шепотом успокаивал:

— Ничего, ничего… Нам всем тяжело… Это головокружение. Вот бы выворотить эти камни из мостовой да покидать бы их хоть разок… сразу бы нам стало полегче!

Тысячи, десятки тысяч людей запели хорал о божьих воинах — гуситах.

«Помни о хорале!» — написал в те минуты один поэт. Поэта звали Франтишек Галас.

И люди помнили. Пели хорал, заглушая звон измены.

Песня перешла в единый могучий крик:

— Да здравствует наша армия!

Они уже расхотели идти к президенту и верили только войскам и силе оружия.

Увидев на длинном дворе строй солдат, люди остановились у Матиашовых ворот. Достаточно было бы сказать слово, и солдаты их пропустили бы. Ведь это были родные братья, братья по крови и по духу!

Но никто не стал просить. Армия священна и неприкосновенна.

— Да здравствуют наши воины!

Даже в темноте было видно, как под касками заиграли улыбки на лицах солдат. Толпы народу повернули п с песнями направились в Дейвицы, к министерству национальной обороны.

— Оружия! Оружия! Оружия! — гремел тысячеголосый хор над площадью.

Эти крики раздавались еще долго после полуночи.

На Ганспаулце и у Матея уже запели петухи. Во всю ширину темных улиц к своим близким и далеким очагам шагало до полумиллиона людей.