Чтение онлайн

— Вы очень добры.

Все было сказано. Ян встал:

— Я еще к вам зайду.

— Приходите, с женой приходите. Вам ведь не будет стыдно войти с ней ко мне: вы говорили, она бедного происхождения.

— Мы придем.

И тут тетушка медленно произнесла, словно у нее окаменел язык:

— Война закончилась, вместо императора у нас теперь Масарик, но ничего не изменилось. Только муж мой отмучился и Иржичека нашего повесили. А я по-прежнему в этой дыре без окон, все так же стираю, а чтобы я была сыта, этого сказать не могу… Приходите…

К кому еще нужно зайти? Он не знал. Ему не хотелось искать бывших однокашников. Все уже стали большими господами. Мать рассказала ему об этом с горькой усмешкой. Ярда Цейнек — доктор медицины [5] . Он женился на дочери крупного помещика из Либуше, и венчал их сам пан аббат. Олдржих Змек стал доверенным лицом Англобанка. А вот отличник, племянник главного интенданта Рерих, который утверждал, что будет военным врачом, служит всего лишь ассистентом где-то в Пршибраме, а Яначек… О Яначеке мать ничего не знала. Калиба сейчас директор деревообрабатывающей фирмы, женился на Вальде, своей старой любви.

— Они остались верны друг другу, — с укоризной сказала мать.

Ян понял. Маша и он не остались верны друг другу! Он спросил:

— А что с Машей?

Мать покраснела.

— Маша? — задумчиво спросила она. — Профессор Совак ее оставил. Теперь она преподает в лицее во Франции. Она — доктор философии и чего-то пишет.

— Откуда ты это знаешь?

— Кто-то мне об этом сказал, я уж не помню кто.

До позднего вечера просиживали Ян и Таня с родителями. Ян-старший покуривал и слушал рассказы сына. Свою историю Яну пришлось рассказывать не один раз. Они сидели у керосиновой лампы в кухне, где старики привыкли проводить время в военные годы, когда не было угля. Яну хотелось почитать, но уйти от стариков он не мог. Он купил себе много новых книг, но углубиться в них мог только поздно вечером, когда все засыпали.

В эти часы мать любила говорить о политике.

— До войны мы считались «позолоченными» нищими, но теперь у нас отобрали и позолоту. Отца наверняка скоро выгонят с работы. Многие лезут на те места, которых добились старики. Мы не верили, когда к концу войны пошли слухи, будто Австрия распадется. Тогда, в октябре, мы болели, оба лежали в постели с гриппом. И вдруг в полдень прибегает Комаркова и говорит: «Дорогая пани, нужно вывесить бело-красный флаг. У нас республика!» Отец сказал ей: «Так повесьте этот флаг!» И больше ничего не говорил. Я не знала, то ли он радуется, то ли сердится. Вот и пришла свобода! Президент теперь есть, а что толку?!

Так роптала мать. В тишине долгих вечеров неустанно слышался ее жалобный голос. На коленях у нее вертелся Еник, внук русского безземельного крестьянина, работавшего где-то в Сибири кочегаром на паровозе.

Она гладила ребенка, восхищалась его глазками, лобиком, ручками и ножками, целовала их и спрашивала малыша, как когда-то спрашивала Яна:

— Еничек, ты мой? Скажи, что ты мой.

Еник очаровательно улыбался.

— Скучно, — говорила Таня, когда они оставались с Яном одни, и это русское слово, трудно переводимое на другие языки, означало не только скуку, но и тяжкую печаль, и бог знает что еще, но более всего тоску по чему-то, что уже прошло и никогда не вернется.

В серых буднях тянулось время, а порой казалось, что оно вообще остановилось.

— Почему Таня не рассказывает о своей молодости? — спрашивала мать.

— Вы бы не поняли, — уже по-чешски отвечала Таня.

Так жил недели и месяцы во вновь найденном доме Ян Мартину.

Так он дождался рождества.

Приготовления к празднику напомнили Яну о детстве. Суеты и неразберихи было больше чем достаточно. Тане пришлось научиться печь местные сладости. Пан Комарек принес елку, которую сначала спрятали в саду, чтобы Еничек ее не увидел. Когда Еничек засыпал, начинали вырезать игрушки из цветной бумаги и разбирали стеклянные украшения, которым удалось пережить войну. Мать, как всегда, утверждала, что, наверное, скоро умрет, потому что кулич в духовке съехал набок, и плакала, вспоминая о том, как во время войны у них с отцом была совсем маленькая елка с тремя свечками: одна — для отца, другая — для нее, матери, а третья — для Яна, о судьбе которого они тогда ничего не знали.

Утром в сочельник в гостиной уже стояла наряженная елка, и отец с Яном укрепляли свечи, чтобы вечером их можно было быстро зажечь. Во второй половине дня отец с матерью ходили на кладбище. За ухой на плите в это время следила Таня, а Ян играл с Еником.

Родители вернулись с кладбища раскрасневшиеся от мороза. Мать принялась бегать от стола к плите и от плиты к столу, держа в левой руке зажженную лампу. Она светила на куски поджаривающегося карпа. Это она делала каждый год в сочельник, и отец всегда опасался, что может возникнуть пожар. Таня поставила на стол хегеровский фарфор («Такой есть еще только у дочери кралупского старосты!» — говорила мать), а потом обе женщины переоделись. Таня нарядила и Еника. Дедушка Ян Войтех зажег свечки на елке и позвонил стеклянным звонком.

Бабушка взяла внука на руки и пронесла его в гостиную. На стульях лежали подарки. Они были не богатыми, но все были рады и целовались, желая друг другу веселых праздников.

Поскольку число членов семьи было нечетным, Еничеку пришлось сидеть на коленях у Тани, чтобы обмануть судьбу, которая якобы из нечетного числа всегда отбирает одного человека.

Уха была густая. Жареный карп отдавал золотистым цветом, отец Яна снова закурил сигару.

— Ты бы мог написать рождественские стихи, — сказала мать Яну и с подавленным видом добавила, глядя на Таню: — Да, Ян был поэтом!

Это слово «был» отражало всю материнскую боль. Был, прежде чем ушел на эту войну, которая ожесточила его! Был, прежде чем исчез в России. Был, прежде чем своевольно, без родительского согласия и благословения, женился на Тане, сидящей здесь за столом, милой и хорошенькой, но все же чужой. Разве может эта иностранка понимать поэзию рождества, если у них там больше празднуют пасху, да и то теперь, наверное, не отмечают? Почему она не ходит в русскую церковь на Староместской площади, где молебен служит русский епископ и где всегда полно русских, которые молятся за свою страну и за возвращение царя? Царя убили, убили праздники, убили бога, все убили. А Яну, судя по всему, там нравилось…

Все это было в коротком слове, сказанном матерью.

— Стихи с молодостью проходят, — сказал отец.

— Но Ян пишет… — начала было Таня.

— Уже не для нас, — прошептала мать, но тут же улыбнулась и заговорила о другом.

Еничека уложили спать поздно. Таня заварила чай по-русски, а потом они до полуночи играли в войну, как это делалось в рождество с незапамятных времен. Родителям Яна казалось, что все беды от изменений, пусть даже в мелочах. Рождающие изменения от изменений и гибнут! «Так будет и в России, Еник!» — думали родители.

Когда ложились спать, Таня сказала Яну:

— Мать несчастна, мне жаль ее!

Болезнь началась неожиданно. Ночью мать почувствовала боли в животе. Она позвала Таню, попросив ее сделать теплую грелку. Боли, однако, становились все сильнее. Мать побледнела. Ян побежал к пани Комарковой и попросил ее сходить за доктором.

— Что с тобой, мама? — спрашивал он, вернувшись. — Что болит?

— Не расспрашивай! Доктора не зовите!