Чтение онлайн

Рассматривая "капитал" независимо от общественных отношений производителей, мы, как и следовало ожидать, не открываем в нем решительно ни одного из тех неприятных свойств, с которыми приходится считаться пролетариату. В качестве "продуктов, употребляемых для дальнейшего производства", капитал есть нечто не только совершенно безобидное, но и необходимое, полезное, "вечное" и "разумное". С этой точки зрения всякие нападки на "капитал" оказываются вопиющею нелепостью. Чернышевский придерживался Миллевского определения капитала. Но в то же время он, как социалист, не мог не признавать правомерности борьбы наемного труда с капиталом. Это было противоречием с его стороны, — противоречием, которое он разрешал таким образом: "Отсталая школа неистощима в панегириках капиталу, — говорит он, — прогрессивная — в проклятиях ему. Но читатель без труда заметит, что тут идет дело не о том элементе производства, который называется капиталом в строгой науке, а собственно только о роли, какую при известных общественных условиях играют капиталисты" [121] . Это напоминает то различие, какое Родбертус пытался установить между капиталом "самим по себе" (Kapital an sich) и "историческим капиталом". Мы уже знаем, что в действительности характер и свойство капитала определяются именно тою экономическою ролью, которую капиталисты играют при общественных условиях, делающих их капиталистами. Отвлекаться от этой роли их значит добровольно закрывать глаза на природу капитала. Чернышевский и сам, по-видимому, чувствует, что принятое им определение капитала не вполне удовлетворительно. Ему хотелось бы заменить слово "капитал" каким-нибудь другим словом. Если он не сделал этого, то лишь потому, что не знал наперед, будет ли его книга "иметь в публике такое значение, чтобы могла утвердить право гражданства за столь большими нововведениями, как замена слова капитал каким-нибудь другим термином" [122] . Мы не знаем, конечно, какой новый термин употребил бы Чернышевский, но уже из предыдущего видно, что этот новый термин вряд ли выражал бы общественную природу капитала. Он нужен был нашему автору именно затем, чтобы придать более подходящее выражение для той абстракции, с помощью которой буржуазные экономисты сводили понятие о капитале к понятию о средствах производства.

Следуя за Миллем в его определении капитала, Чернышевский следовал за ним и в учении о заработной плате. Он совершенно согласен с тем, что "рабочая плата главным образом зависит от отношения между запросом и предложением труда или, как часто говорят, между населением и капиталом". Читатель, несколько знакомый с историей экономической литературы, знает, какую роль играло в ней это учение, известное под именем учения о "фонде рабочей платы". Оно было главным доводом в пользу солидарности интересов труда с интересами капитала. Когда растет капитал, растет также и фонд рабочей платы, т. е., та часть капитала, которая употребляется на наем рабочих, следовательно, увеличивается и спрос на труд, повышается заработная плата, — говорили вульгарные экономисты, — поэтому быстрый рост капитала составляет необходимейшее условие благосостояния рабочего класса. Все, что вредит первому, приносит страшный вред второму. Сознающий свои интересы рабочий класс должен, именно ради этих интересов, заботливо охранять интересы капиталистов. Борьба рабочих против капитала, даже такая борьба, которая, чуждаясь разрушительных утопий, ограничивается требованием более высокой платы, есть вредная для самих рабочих и притом совершенно безнадежная борьба. К повышению заработной платы может повести только увеличение ее национального фонда, а подобного увеличения не достигнешь, конечно, посредством стачек и союзов сопротивления, которые, вредя капиталу, приводят к совершенно противоположному результату: уменьшают фонд рабочей платы и тем вызывают ее понижение. Развивая эту тему далее, можно, пожалуй, доказывать, что рабочий в интересах своего класса должен довольствоваться как можно более низкой заработной платой. В самом деле, положим, что в известной стране фонд рабочей платы равняется а рублей. Если в этой стране средняя плата работника равняется б рублям, то число рабочих, могущих найти занятие, будет равно а: б. Ясно, что если бы уменьшился знаменатель этой дроби, т. е. средняя заработная плата, — то возросла бы представляемая этой дробью величина, т. е. число нанимаемых рабочих. Если средняя заработная плата уменьшится на половину, то число могущих найти занятие рабочих станет вдвое больше прежнего. Следовательно, довольствуясь низкой платой, рабочий приносит пользу прежде всего своему же брату — рабочему. Возрастающее сознание интересов своего класса и товарищеские чувства должны были бы приводить рабочего именно к большей и большей умеренности относительно заработной платы. Если на деле происходит противное, то в этом виноваты разрушительные учения, к сожалению, имеющие слишком большое влияние на рабочий класс. — К таким выводам почти вплотную подходил сладкоречивый Бастиа.

Учение о фонде рабочей платы придумано для укрощения рабочих. Каким образом Чернышевский мог не видеть его очевидной тенденциозности? Как мог он, при своем сильном логическом уме, не заметить свойственных этому учению вопиющих софизмов и бесстыдных натяжек? Ответ на эти вопросы заключается в указанном уже нами отношении социалистов-утопистов к буржуазной экономии. Раз навсегда произнеся приговор тому порядку, при котором труд является на рынке в виде товара, Чернышевский мало интересовался законами, определяющими цену этого товара. Силы его логики были направлены исключительно на доказательство того положения, что труд не должен быть товаром [123] .

Да и трудно было обнаружить несостоятельность буржуазного учения о "фонде рабочей платы" с помощью свойственного нашему автору "гипотетического" метода. Примерные арифметические выкладки являются главным орудием этого метода. Такие выкладки по необходимости донельзя отвлеченны. Делая их, мы отвлекаемся от всех тех реальных условий, при которых совершается изучаемое явление. А в них-то и все дело. Само учение о "фонде рабочей платы" есть не что иное, как приведенная в защиту буржуазии примерная арифметическая выкладка. Арифметика не раскроет софизмов этого учения. Наоборот, ошибочность его бросается в глаза тотчас же, как мы покидаем область отвлеченного мышления и спускаемся на почву действительности. Теория рабочего фонда говорит, что спрос на груд, а следовательно, и высота рабочей платы, зависит от размеров этого фонда. С отвлеченной точки зрения это кажется совершенно бесспорным. Но посмотрим на реальное положение дел. В данной стране в данное время существует известное количество средств производства, для приведения которых в действие нужно известное количество труда; какое именно — это зависит от степени развития техники: чем производительнее труд, тем меньшее количество его требуется для исполнения данной работы. Но при данном, определенном состоянии техники количество это является совершенно определенным. Спрашивается теперь, можно ли, при этих данных условиях, считать определенным то число рабочих, которые потребуются для употребления в дело средств производства? Вовсе нет, общее число их будет зависеть от того количества труда, какое удастся выжать предпринимателям из каждого из них в отдельности: чем больше труда будет выжато из каждого отдельного работника, тем меньшее число рабочих нужно будет для употребления в дело "капитала"; и наоборот, с уменьшением количества труда, выжимаемого из каждого отдельного работника, станет возрастать число "спрашиваемых" капиталистами "рук". А чем же определяется количество труда, выжимаемое из каждого отдельного работника? Само собою понятно, что оно определяется интенсивностью труда и продолжительностью рабочего дня. Вот мы и видим, что в действительности интересы труда вовсе не так солидарны с интересами капитала, как в этом старались уверить нас буржуазные экономисты. Капиталисту выгоднее увеличивать продолжительность рабочего дня и интенсивность труда (конечно, не его собственного, а труда его работников), а рабочим выгоднее сокращать рабочий день и уменьшать интенсивность своего труда: поступая таким образом, они увеличивают спрос на "руки", а увеличение спроса на "руки" ведет к повышению заработной платы. Тут нет никакой солидарности интересов труда с интересами капитала, а есть прямая противоположность этих интересов, — противоположность, более или менее ясно сознаваемая обеими сторонами, совершенно независимо от каких бы то ни было "разрушительных" учений. Стараясь выжать возможно большее количество труда из своих рабочих, т. е. уменьшить потребное для них количество "рук", капиталисты вовсе не стесняются мыслью о том, что "национальный фонд рабочей платы" представляет собою, по словам их адвокатов, экономистов, определенную сумму стоимостей, которая должна будто бы целиком пойти на покупку рабочей силы. Капиталисты не боятся "сбережений", могущих остаться у них в случае сокращения издержек на рабочие "руки". Они умеют найти надлежащее употребление таким "сбережениям". Они или проживают их, или употребляют на расширение своих "предприятий", или, наконец, помещают их за границей.

Можно, пожалуй, заметить, что расширение национального производства и вывоз капиталов за границу выгодны для рабочего класса в том смысле, что они, здесь или там, увеличивают спрос на рабочую силу, Это так. Но соответствуют ли эти выводы тому, что сулит пролетариату теория "фонда рабочей платы"? Для расширения национального производства нужен не один только переменный капитал, т. е. капитал, употребляемый на покупку рабочей силы. Для этого нужен еще постоянный капитал, нужны средства производства. Таким образом, в случае расширения производства, "сбережения", сделанные капиталистами на счет заработной платы, вовсе не возвращаются целиком рабочему классу. Они возвращаются ему лишь частью, и притом частью, все более и более уменьшающеюся по мере того, как успехи техники увеличивают относительно размеры постоянного капитала. Притом же для расширения производства есть источник и помимо увеличения степени эксплуатации работника. Высшим классам стоит только сократить свое непроизводительное потребление, чтобы найти новые средства для расширения производства. Читатель знает, что называется теперь в науке прибавочной стоимостью. Это продукт неоплаченного труда работника, продукт того труда, который выжимается из него после того, как он уже отработал стоимость своей заработной платы. Чем больше относительная величина прибавочной стоимости, тем меньше относительная величина заработной платы, и наоборот. Теория "фонда рабочей платы" ничего не говорит об этом обстоятельстве, а между тем всякому понятно, что оно сводит на нет всю эту теорию. Оно показывает, что "фонд рабочей платы" вовсе не есть неизменная величина. Его размеры зависят от относительных размеров прибавочной стоимости: увеличьте ее относительные размеры — уменьшится заработная плата, и следовательно, и ее "фонд"; уменьшите эти размеры — "фонд" увеличится вследствие увеличения заработной платы. Таким образом мнимый "естественный закон" буржуазной экономии опять-таки сводится к вопросу о степени эксплуатации рабочего.

Так представляется дело, когда мы смотрим на него с точки зрения реальных отношений между производителями и присвоителями, между пролетариатом и буржуазией. С этой точки зрения самый вопрос о продаже рабочей силы является совершенно не в том свете, в каком он являлся Чернышевскому. Чернышевский думал, что рабочая сила несоизмерима с теми продуктами, на которые она обменивается на рынке. Но это не так. Рабочая сила имеет меновую стоимость, как и всякий другой товар. Уже буржуазные экономисты выяснили, чем определяется стоимость товара — рабочей силы. Она определяется количеством труда, "необходимого для поддержания жизни рабочего и для продолжения его расы". Меновая стоимость рабочей силы совершенно соизмерима с меновою стоимостью всякого другого товара. Конечно, не много хорошего в том порядке вещей, при котором рабочая сила человека фигурирует на рынке рядом с другими товарами. Но, осуждая его, мы не должны же закрывать глаза перед его законами. Отрицая соизмеримость рабочей силы с другими товарами, мы ничего не изменяем в фактическом положении обладателя этой силы, но зато затрудняем себе понимание этого положения. Чернышевский желал, чтобы рабочая сила перестала быть товаром. Это было очень хорошо с его стороны. Но, движимый своим похвальным желанием, он стал отрицать факт, с констатирования которого должно начинаться научное исследование вопроса о заработной плате. Это было уже большой ошибкой с его стороны. Но в этой ошибке нет ничего удивительного. Его понятия о стоимости вообще были, как мы видели, запутанны, а вследствие этого ему естественно было ошибаться и по вопросу о стоимости рабочей силы в частности. Достаточно сказать, что он, вместе с Миллем, считал возможным излагать учение о заработной плате прежде и независимо от учения о стоимости.

Когда религиозного человека преследуют тяжелые и постоянные неудачи, он утешает себя надеждой на будущую жизнь. "Потерплю здесь на земле, бог вознаградит меня на небе", — рассуждает религиозный человек, и действительно терпит столько, сколько не смог бы вытерпеть, лишившись своей веры. Но примиряющая с тяжелой судьбой вера в будущую жизнь возможна и без религии. По крайней мере, так думали вульгарные экономисты. Когда эксплуатируемые и угнетаемые капиталистами рабочие начинали обнаруживать недовольство своей участью, они рассказывали им чудные сказки о "прогрессе". По смыслу этих сказок выходило, что рабочему классу стоит только потерпеть немного в настоящем, чтобы обеспечить себе блестящее положение в будущем. "Прогресс непременно вознаградит их за все невзгоды, если они не замедлят его шествия революционными попытками. В своих панегириках прогрессу вульгарные экономисты часто и охотно ссылались на историю. Сравнивая прошлое с настоящим, они, разумеется, находили, что "прогресс" уже чрезвычайно много сделал для улучшения участи рабочего класса. Такой вывод предназначался для укрепления веры пролетариата в будущие благодеяния прогресса. Во всем этом было много шарлатанства, но не мало и простой наивности. Ограниченные, но признательные буржуа, веря во всемогущество своего благодетеля — прогресса, серьезно думали, что он может осчастливить рабочих, не нарушая интересов буржуазии.

Чернышевский хорошо знал, как мало цены имеют эти успокоительные рассуждения. Его не обманывали ни наивность, ни софистика вульгарных экономистов. Он подсмеивался над их оптимистическими уверениями и старался доказать, что, при нынешнем устройстве общества, экономический прогресс старается понизить заработную плату. И он, разумеется, совершенно прав в этом случае; но доказательства, приводимые им в пользу своего мнения, как всегда, слишком отвлеченны и потому не всегда убедительны.

Напомнив читателю, что, по словам Милля, высота заработной платы зависит, между прочим, от привычек и требований рабочего класса, он спрашивает, чем же определяется уровень требований и привычек работника? "Весь избыток этого уровня над мерою физической необходимости порождается только уважением работника к самому себе, чувством собственного достоинства в нем, как мы знаем из разбора законов заработной платы у самого Милля. В чем же состоит результат экономического прогресса относительно общественного положения работников при нынешнем устройстве, отделяющем ренту и прибыль от рабочей платы? Коренная черта экономического прогресса с технической стороны — расширение производительной единицы по мере успехов сочетания труда; все отрасли производства постепенно принимают фабричный размер… От этого, соразмерно экономическому прогрессу, увеличивается пропорция наемных работников и уменьшается пропорция самостоятельных хозяев в рабочих классах. Теперь спрашиваем, существует ли резкое различие по степени самоуважения между человеком самостоятельным и человеком зависимым, между хозяином и наемником? Да, это различие очень резко, сомневаться в этом не может никто, наблюдавший жизнь. Если человек получает 1.000 руб. дохода от собственного хозяйства, он чувствует себя чем-то гораздо более почтенным и высоким, чем когда получает такую же плату от какого-нибудь хозяина… Стало быть, если мы возьмем работника-хозяина и другого работника, получающего такой же доход от рабочей платы, то в работнике-хозяине (при равенстве других условий) непременно будет больше самоуважения. А если так, плата наемного работника не удержится на уровне дохода, получаемого работником-хозяином: она сравнительно с ним упадет в пропорции, равной тому, насколько меньше находится самоуважение в наемном работнике… Но этою первою степенью не кончается дело… Надобно только начать падать отдельному ли человеку, целому ли сословию, в нравственных ли качествах, в благосостоянии ли, все равно, — раз начавшись, движение к худшему развивается уже само собою, как, наоборот, само собою развивается и всякое движение к лучшему, когда раз начнется. Раз научившись уменьшать свою требовательность, утрачивать часть своего самоуважения, рабочий класс пойдет путем уступок и понижения до последней крайности и остановится не раньше, как дошедши до невыносимого стеснения, если другие влияния не удержат его на этой скользкой дороге. Раз поставленный в необходимость привыкать к положению худшему прежнего, при замене своего независимого хозяйского дохода рабочею платою, работник легко допускает и дальнейшее уменьшение своего дохода посредством постепенного понижения рабочей платы" [124] .

Эта аргументация кажется нам самым лучшим образчиком свойственных Чернышевскому отвлеченных приемов исследования; она представляет собою, так сказать, торжество "гипотетического метода". Все рассуждение здесь сводится к одному силлогизму: величина рабочей платы зависит от степени самоуважения работника; работник начинает меньше уважать себя, когда становится наемным работником; следовательно, по мере развития системы наемного труда, рабочая плата понижается. Меньшая посылка этого силлогизма доходит до крайних пределов отвлечения ото всех конкретных условий жизни и развития привычек различных общественных слоев. Во-первых, верно ли то, что самостоятельный ремесленник имеет больше самоуважения, чем наемный работник? Может быть, это и верно для тех ступеней развития системы наемного труда, когда в работнике еще отсутствует классовое сознание. Но нельзя сказать, что в странах с развитым капиталистическим производством пролетарий отличается меньшим самоуважением, чем мелкий буржуа или мелкий ремесленник. Мы думаем даже, что в первом, наоборот, гораздо больше самоуважения, чем в этих последних. Но мы не будем спорить об этом. Допустим, что проникнутый сознанием своей экономической самостоятельности мелкий буржуа проявляет больше почтительности к своей собственной особе, чем пролетарий. Но спрашивается, — это почтительное отношение к самому себе, которое вовсе еще не есть истинное самоуважение, как влияет оно на уровень потребностей мелкого буржуа, на его standard of life? Свойственное мелкому буржуа "самоуважение" ведет его к "бережливости", к урезыванию расходов на себя, к скопидомству. Такое скопидомство может, конечно, поддерживать до известной степени его экономическую самостоятельность, но оно ни в каком случае не может поднимать уровень его потребностей. У мелкого буржуа есть только одна потребность: — потребность отстоять свое существование в виде мелкого буржуа. Ради удовлетворения этой потребности он готов дойти хоть до китайского отсутствия всяких других потребностей. Напротив, пролетарий, не имея в огромнейшем большинстве случаев ни малейшей надежды стать самостоятельным хозяином, самим положением своим избавляется от одного из главнейших побуждений к скаредности. При равном заработке пролетарий, наверное, будет позволять себе больше расходов, чем мелкий буржуа, т. е. будет отличаться более высоким уровнем потребностей. Вот почему мелкий буржуа всегда склонен упрекать пролетария в расточительности. Если бы с развитием капитализма работнику угрожала единственно только упоминаемая Чернышевским потеря самоуважения, то можно было бы с уверенностью сказать, что его заработная плата совершенно обеспечена от понижения. Но дело в том, что при развитии капитализма его ожидают другие беды, имеющие гораздо более реальный и, притом, не психологический, а экономический характер. Мы сейчас увидим, какие это беды, но прежде обратим внимание на устанавливаемую Чернышевским пропорцию: "плата наемного работника не удержится на уровне дохода, получаемого работником-хозяином: она сравнительно с ним упадет в пропорции, равной тому, насколько меньше находится самоуважения в наемном работнике". Два члена этой пропорции целиком относятся к области психологии, другие два — к области экономии. Не говоря уже о том, что нельзя устанавливать математические отношения между психологическими явлениями, с одной стороны, и экономическими — с другой, мы заметим, что "самоуважение" и все подобные, — в сущности очень сложные и до бесконечности видоизменяющиеся чувства, — как для своего возникновения, так и для своего практического проявления, предполагают ту или иную общественную среду, которую и должна анатомировать политическая экономия. Взятые сами по себе, такие чувства еще ровно ничего не объясняют.

Если бы Чернышевский, не довольствуясь психологическими абстракциями, с б'oльшим вниманием отнесся к законам экономического развития того общества, в котором труд является товаром, он увидел бы, что стремление заработной платы к понижению может быть доказано помимо всяких ссылок на самоуважение наемного рабочего. Он сам говорит, что "коренная черта экономического прогресса с технической стороны — расширение производительной единицы по мере успехов сочетания труда", и что "все отрасли производства постепенно принимают фабричный размер". Этой стороны дела ему и следовало держаться. Ему надо было посмотреть, как влияет постоянное развитие крупной промышленности на положение наемного труда в обществе. Ему следовало спросить себя, не ведет ли "экономический прогресс" к замене так называемого квалифицированного труда простым; более или менее обученного работника почти совершенно необученным; мужского труда — женским; взрослых людей — детьми. Ему следовало, далее, принять в соображение, что техническая сторона прогресса изменяет отношение между простоянным и переменным капиталом (при чем этот последний относительно уменьшается); что машина вытесняет рабочего, что в этом заключается новая причина уменьшения спроса на рабочую силу, а следовательно, — и рабочей платы. Оставаясь таким образом на твердой почве самых бесспорных экономических явлений, он не только придал бы более веса своим выводам о заработной плате, но и приобрел бы новые, в высшей степени ценные данные для оценки учения Мальтуса, которому он возражал очень остроумно, но в то же время слишком отвлеченно. Впрочем, об этом после.

Каковы бы ни были соображения, с помощью которых Чернышевский доказывал, что при современном порядке вещей экономический прогресс ведет к падению заработной платы, — соображения эти казались ему неопровержимыми. И все-таки он не решался утверждать, что заработная плата действительно понизилась в течение последних веков. "История экономического быта разработана еще так плохо, — говорит он, — что трудно сказать, какие заключения более соответствуют истине: толки ли рутинных экономистов о великолепном возвышении заработной платы за последние столетия, или представляемые учеными прогрессивной школы доказательства, что средний уровень ее теперь ниже, чем был за сто, двести, за триста лет". Что же мешало ему согласиться с учеными прогрессивной (т. е. социалистической) школы, той школы, к которой он сам несомненно принадлежал, и с выводами которой, по-видимому, вполне совпадал его собственный вывод? От решительного заключения удерживало его здесь общее понятие о прогрессе, очень характерное для представителя русской передовой мысли шестидесятых годов.