На берегах Северной Двины
Шрифт:
– Опять двадцать пять! Даже слушать тошно!
Потом он резко развернулся, подошёл к ведру, схватил тряпку, смочил, сложил её пополам и начал неистово хлестать о кирпичную стену. Я вздрогнул, перепугался до смерти и онемел. Бескашин бил о стену тряпкой и орал:
– Будешь говорить правду! Как миленький заговоришь!
Мне показалось, что уполномоченный сошёл с ума. Приходин закурил папиросу и улыбнулся, в комнате сделалось душно и нечем дышать. Я закашлял. Бескашин бросил тряпку, повернулся ко мне и громче обычного крикнул:
– Товарищ Приходин, приведите его в чувство! – Сам тут же схватил ведро и выплеснул всю воду на пол.
Глава IХ. Всё как есть
На следующий день вечером мы, как обычно, встретились у дома Перешневых. Галчонок посмотрела мне в глаза и спросила:
– Как ты, Серёж?
– Альму жалко.
– И нам жалко. А сам? Сильно болит?
– Ухо-то? Пустяки.
– И всё?
– Чево?
– Тебя же так били вчера! Мы с Юлей думали, зашибли совсем. Думали, убьют и всё одно своего добьются.
– Не-е-е, не били меня! Напугали до чёртиков только.
– Но мы же слышали через стенку, как били. И водой ещё окатывали. И потом этот, как его…
– Бескашин, – подсказала Юля.
– Ага! Точно, Бескашин! Вот он сказал, что крепкий был малец, поупирался, поупирался, но и не таких ломали – спёкся. Сказал, что ты всё как на духу…
– А я как на духу и есть, что мы вместе видели, то и рассказал. А вы что? Мне про вас уполномоченный тоже говорил. Тебя же, Вить, первого с сёстрами допрашивали?
– Мы с сёстрами тоже – как было, – начал рассказывать Витька. – Что играли у нашего дома. И вот, кажется, Ольга Зеленина первая крикнула, что видит это диво-чудо, и показала пальцем на небо. Когда я самолично увидел облик из облаков, похожий на икону Божией Матери, тут же побежал за папашкой. На следующий день пришёл священник, через день ещё два. Но никакого влияния на показания под диктовку не было, ни с кем из приходивших я не знаком и не родственник. Умственно больным никогда не был.
Валя с Эмилией тоже подключились и наперебой начали пересказывать допрос.
– Я этим военным и рассказываю: облака солнышко собой затмили, и мы увидели Пречистую Богородицу, будто она на иконе во весь рост. Лица было не рассмотреть, оно было туманно, на голове заметно сияние, как оно изображается у святых. Цвет одежды на Богоматери был серо-синим, на Младенце Иисусе Христе светился. Такое видение продолжалось, наверное, минут двадцать, а может, и до получаса. Сходить и сказать об этом взрослым не думали, и были все сильно заинтересованы видением, как будто что приковало к месту явления… – взволнованно тараторила Эмилия.
– А я добавила, что потом облака разошлись, и остался чистый голубой воздух, – оборвала рассказ Эмилии Валюша. – Я об этом никому никогда не говорила, даже в гимназии. Оставалось это у меня всё в тайне, сколько ни старались меня спрашивать в гимназии мои сотоварки, об этом ничего не отвечала.
– Мы с Галчонком тоже показывали только то, что своими глазами видели, хоть и думали, что Серёжка там избитый весь, а врать не стали, – вступила в разговор Оля. – Так и сказали, что в действительности до сих пор этому явлению верим. У божниц крестимся да Всевышнему молимся. Я рассказала, что мы играли на Новгородском проспекте, около дома Перешневых. Был дождик и гроза. После дождика я первая увидела в облаках икону Божией Матери. Была Она одета в тёмно-синюю одежду, и одеяние её как будто стальным переливалось. На руках держала Младенца. Лица я у Неё не видела, а также и у Младенца. Рама кругом иконы была белого цвета. Сказала, что такое видение я видела в первый раз, раньше никогда не видывала и за фигурами на небе не наблюдала. Как она исчезла, я не помню, но после, где была икона, осталось чистое голубое небо.
Потом мы замолкли, каждый о своём задумался. Я после нашей болтовни словно ещё раз явление пережил – и год после него, и убийство Альмы, и допрос. Всё у меня в груди кипело, и мысли роились, как пчёлы, и воздуху сделалось мало.
Глава X. Трибунал
На второй день маме вручили повестку, я думал, снова на допрос, оказалось – трибунал.
Возле здания суда, кажется, собралось полгорода. Одни ругались: «Москва! Столица! Ничего хорошего не жди!» Другие – шёпотом: «Трибунал… Судилище… Расстрел…» Третьи молча крестились, вытирали слёзы уголком косынок и молились: «Заступись, Боже! Не оставь одних в трудную минуту! Не дай пасти духом и верою…»
В здание нас впустили по повестке, других оттесняли винтовками, командир конвойной роты матерился так, что было слышно даже в зале суда. Там уже были все мои друзья. Мы переглянулись.
Солдат указал, куда нам сесть. Через какое-то время появился уполномоченный Бескашин всё в той же чёрной куртке, с наганом в кобуре. Завели священников, руки у них были связаны. Зашли судьи. Все стихли. Начался трибунал.
Первым встал Бескашин и железным голосом начал зачитывать жуткие, холодные, мёртвые слова:
– «Секретным отделом ВЧК по делу явления так называемой божьей матери третьего августа прошлого, тысяча девятьсот девятнадцатого года произведено тщательное следствие. Допрошены гимназисты. Задержаны особо опасные элементы: протоиереи Владимир Попов, Владимир Павлов и Андрей Распопин…»
В зале стояла небывалая тишина, боялись даже шелохнуться, и только с улицы доносилась ругань конвойных, кого-то даже пырнули штыком, и женщины умоляли о помощи. Уполномоченный Бескашин продолжал чеканить страшные, нечеловеческие слова:
– «Обращаю внимание трибунала, что на юго-востоке Архангельской губернии как раз в то самое время бились Красная и Белая армии. По всем направлениям, судорожно сдерживая наше наступление, белогвардейцы отступали, несли неисчислимые потери, а упомянутое чудо не что иное, как разрывы артиллерийских снарядов. Из чего можно заключить, что вся эта комедия носила мистический характер и была сделана опытными руками святых шулеров…»
Я не понимал, никто в зале не понимал, какие ещё снаряды? Почему никто не слышал разрывов? Да и Красная армия пришла только зимой. И почему мы, те, кто видел явление, и те, кто записал об увиденном, стали вдруг шулерами? А Бескашин всё молол и молол, постукивая вдобавок кулаком об стол:
– «Протоиерей Попов Владимир в августе прошлого года в Архангельске, руководимый тайными замыслами усиления контрреволюционной агитации, с приданием ей фактора покровительственного вмешательства высших божеских сил, составил заведомо невероятный акт о явлении Богоматери над городом Архангельском, благословляющей город в юго-восточном направлении, чем сознательно старался расположить население к представителям союзной оккупации и возбудить ненависть к советской власти. Тем самым Попов обрекал жителей на продолжение Гражданской войны, голода и эпидемий».