Чтение онлайн

— Ты сдурел? — раздалось снизу в попытке перекрыть музыку. Мирош опустил глаза. У его ног вместо целого мира стоял один Фурсов.

— Со мной случается.

— Я в курсе. Гитару за тобой таскать я не подписывался. Мне своей хватает.

Мирош широко улыбнулся и спрыгнул на землю, оказавшись возле приятеля. Отнял у него инструмент, после чего спросил:

— Где этот идиот?

— Лёха домой повез. Пусть проспится, к вечеру отпустит.

— Крепко его…

— Ангельская пыль. Не кипятись, никто ничего не заметил.

— Как он играл вообще?

— Ну, главное же, что играл. Сам знаешь, чем сильнее обдолбается, тем лучше выходит.

— Ты хоть помнишь, когда Гапон в нормальном состоянии последний раз что-то делал? — Мирош обернулся и посмотрел на море. Черт бы его подрал, тоже серое.

— Перебесится.

— Или сдохнет, — пробормотал Мирош. — Долго тут еще?

— Ты собрался выдержать до конца?

— Мне Милу надо дождаться.

— Да я ее вообще не видел. Она есть?

— Должна быть. Слышал — ее имя на все лады. Благотворительница, блин.

— Не ки-пя-тись, — повторил Фурса. — Ты за нее не отвечаешь, она тебя на двадцать пять лет старше.

— Отсутствие взаимной ответственности в моей семье — иллюзия. Возьми сраный чехол, курить хочу, — Мирош всучил обратно Владу свою гитару и потянулся к карману куртки. Было чертовски, чертовски холодно. И хотелось не столько курить, сколько забухать. Просилось прямо. Забить голову чем-то еще, кроме Милы. А то и самому до дурки недолго. Отец, может, и не запрет, да он сам попросится. Безумие передается генетически или это его штырит от одной мысли, что матери и правда нигде нет, а это может означать практически все что угодно? Столько времени потратить на организацию чертова концерта и не приехать. И Мирошниченко-старший не смог, прислал вместо себя помощника. Один Мирош — как штык.

Достал сигареты, зажигалку, нервно закурил. У него тоже был отходняк. Свой собственный, после выступления. Или после «Девочки со взглядом». С ним случалось, он пел и обкурившись травы, но Гапоновых штучек никогда в жизни не отмачивал. Просто для легкости. Для чувства свободы. Музыка давала ему свободу, но иногда хотелось свалить от всего, совсем от всего. Тотальный контроль. А они еще не добились ничего из того, что он планировал.

Да, прошлый год стал прорывом. Конкурсы, Польша, студии звукозаписи и приглашения от столичных клубов. Но все это по-прежнему далеко от его собственных представлений об их будущем. Вся жизнь — отдельные песни, написанные спонтанно. Столько материала — на два альбома хватит, но по сути ничего путевого, с чем можно лезть дальше. Себя оценивать — как и копаться в себе — Мирош умел виртуозно. И от этого тоже хотелось свободы. Чтобы просто делать — не думать.

— Ванёк, расслабься, ну правда, — снова донесся до него голос Фурсы. У микрофона голосила девочка «Ой, верше, мій верше» под минусовку Джамалы. И номер слизала, дитя отечественного медиапространства. По идее, если он ничего не перепутал, после нее будет какая-то дура с телевидения речь толкать о том, сколько селебрити столкнулись с проблемой рака и каковы шансы на победу, если вовремя обследоваться. А потом и обещанный хэдлайнер, взращённый на той же ниве, в смысле с того же канала.

— Только не хватало, чтобы она тут… — уголок его рта дернулся. Когда развеивается волшебство — все только мерзость.

— Ты тут ни при чем.

— Я тут ни при чем, — медленно повторил Мирош. Сплюнул. Оглянулся в поисках урны. Курить все-таки не хотелось. Голову под холодную воду хотелось — пронизывающий ветер не спасал. — У меня ощущение, что я все по кускам собираю. Гапон, Мила, тексты.

«Девочка»… Зорина.

Мирош мотнул головой и затушил сигарету о парапет. Они с Фурсой дружили с пятого класса. Оба были влюблены в музыку. Одновременно стали осваивать гитару. Только Ивану бог еще и глотку дал. Да способность сложить строчки песни из пары предложений. Но «Меты» без Фурсы не было бы. Сейчас он мрачно смотрел на Мироша, держа в каждой руке по зачехленной гитаре, пока тот боролся с действительностью.

— Отпусти ситуацию, — проговорил Влад. — Сейчас появится.

Не появилась. Спустя десять минут его набрал администратор, разыскивавший госпожу Мирошниченко, ибо Людмила Андреевна на связь так и не вышла. Иван совсем уверенно, будто не он только что нервно курил, сообщил, что внештатный советник городского головы, а по совместительству первая леди замечательного города у моря, к сожалению, в последнюю минуту вынуждена была изменить сегодняшний распорядок ввиду некоего форс-мажора, о котором он говорить не уполномочен. А потому запланированную концовку мероприятия им тоже придется изменить. Ах, не продумали запасные варианты? Но ведь Людмила Андреевна не может под них подстраиваться. Довольно того, сколько сил и собственных средств она потратила на эту акцию.

Завершив разговор, Мирош отключился и зло хохотнул, глядя на Фурсу.

— Что и требовалось доказать, — проговорил он сквозь зубы так, будто бы это Влад в чем-то виноват. — Зато на финал можно не оставаться. Тебя подбросить?

— Не. Не надо, я мозги проветрю.

— Недостаточно еще проветрил? — чуть поежился Мирош, поднимая воротник кожанки. — Поехали!

Они петляли узкими центральными улицами до тех пор, пока не выбрались в спальный район, где Фурса снимал квартиру. От родителей он свалил, едва ему стукнуло восемнадцать. Музыка для него была не только способом жизни, но и способом прокормиться, в отличие от Мироша, который отцовского дома пока не покинул. Но, с другой стороны, никто не ограничивал свободы его перемещений, кислорода не перекрывал. В глобальном смысле с подросткового возраста он был предоставлен сам себе. И даже отец, считая его хобби крайне несерьезным, закрывал на это глаза и поддерживал материально с единственным условием: Иван должен получить профессию, за которую родителям будет не стыдно.

«Переломают тебе пальцы, что делать станешь?» — полушутя спрашивал Дмитрий Иванович.

«Ну так горланить», — в тон ему отвечал Иван Дмитриевич.

Гитаристом он оказался посредственным, даже на клавишных лучше играл, хотя все же уровень оставался любительским, как у самоучки, кем он и был. Но вот голос! Впрочем, разве пристало сыну видного политика играть в рок-группе? Отец относился к этому как к баловству. Мирош имел далеко идущие планы, подпитываясь в том числе верой Фурсы в него.

— Вечером куда-то собираешься? — спросил Влад, когда они остановились во дворе его высотки.

— Может, к тебе. У меня пару мыслей нарисовалось, — проговорил Мирош. — Надо бы прогнать.

— Вдвоем или с ребятами?

— Пока вдвоем.

— Ок, тогда позвонишь, чтоб я никуда не свалил.

— Конечно.

Фурса выскочил из машины. А Мирош на краткий миг приник лбом к коже руля. Волна набежала и схлынула. Зо-ри-на.

Через мгновение он уже набирал материн номер, но тот традиционно не отвечал. Было бы странно, если бы ответил. Она и в хорошие времена его игнорировала, а когда ее накрывало, так и вовсе находилась где-то между небом и землей. Единственным человеком, который мог бы до нее достучаться, был отец. Если бы хотел. А он давно уже ничего не хотел. Когда-то раньше… Иван помнил, что тот старался. Потом стало плевать. Только Мирошу все еще не плевать, потому что он — продолжение.

Следующий звонок — шоферу. Но там то, чего и следовало ожидать. Попросила отвезти по означенному адресу и отпустила. Спорить с ней не имело смысла даже несмотря на то, что от отца были четкие указания ни в коем случае не уезжать, пока не получится доставить домой. Слушая его оправдания, Мирош морщился и, пытаясь удержать злость, выдыхал через раз.

«Указанный адрес» был ему известен. Как и слишком многое, чего дети знать о своих родителях не должны.

Он ехал по городу, сновал по узким улочкам, выкручивал руль, смотрел в серое небо и старался не думать о том, что его ждет в конечной цели пути. О чем тут думать? Знал же — знал наперед, что сцепит зубы и войдет во двор, внутри которого раскинули свои лапы старые вязы. Да замерз за зиму виноград. Подъезд слева, возле маленькой пристройки, гордо именуемой словом «сарай».