Чтение онлайн

– Николенька, милый! Живы? – Это Юлечка. Губы ее дрожали, лицо было очень бледное.

Что это? Неужели послышалось ему? «Николенька»? Ведь еще какую-нибудь минуту назад она упорно называла его «господином Некрасовым». «Николенька!..» Заликовало сердце.

– Ничего с ним не сделается… до самой смерти! – послышался недовольный Мишкин голос. – Напрасно пужаетесь!

Он сидел на траве, прислонившись спиной к скамейке. Брови его были нахмурены…

– Вам очень больно? – будто не замечая Мишки, спросила Юлечка и незаметно погладила Николая по голове.

– О нет, пустяки, – слабо отозвался он.

А Мишка снова дал знать о себе:

– До свадьбы доживет!

Потом он поднялся, отряхнул с себя пыль, подошел к Николаю и уже дружелюбно произнес:

– Эх ты, Никола-мученик! Вставай! – и протянул ему обе руки.

Николай быстро поднялся. Саднило лоб, в коленках какая-то слабость. А в общем, все в порядке. Легко отделался. Могло бы быть и хуже.

– Извините, пожалуйста, – обратился он к Юлечке, опуская глаза. – Мы напугали вас.

– Да, да, сделайте милость – извините! – опять закривлялся Мишка. – Мы больше не будем, мы пай-мальчики!..

На лице Юлечки мелькнула слабая улыбка:

– Мишель, вы неисправимы!

Она поправила волосы на голове и, обращаясь к друзьям, радушно и весело сказала:

– А теперь я хочу напоить вас чаем. С вареньем. Пожалуйста, не отказывайтесь. Вы заслужили.

Все вместе направились к дому, видневшемуся в просветах зеленых деревьев. Вдруг Мишка остановился:

– Адью! Мне направо.

Юлечка недоуменно подняла брови.

– Разве вы не хотите чаю?

– Премного вам благодарны, – расшаркался Мишка. – Вы уж его одного попоите. Он заслужил. Ни-и-коленька!

Пришлось и Николаю отказаться. Ничего не поделаешь! Если пойти без Мишки, значит, дружбе конец. А они еще могут поладить.

– И зачем ты эту историю затеял? – укоризненно спросил Николай, когда они снова оказались в Мишкином саду.

– А ты зачем один туда забрался?

– Тебя не было. А она позвала.

– Мог бы и подождать: не горело!

– Прости, не догадался. Честное слово!

– Не верю.

Чертя ногой по песку, Мишка уныло продолжал:

– Настоящие дружки так не делают. Я тебя с ней познакомил? Познакомил. А ведь мог и скрыть, если бы был ягоистом.

– Эгоистом, – осторожно поправил Николай.

– Вот видишь: опять ты поперек лезешь. Кто тебя за язык тянет? Ягоист, эгоист – какая разница. Я-то не навязываюсь к тебе в учителя. У меня не будешь уроки брать.

«Эх, ошибаешься, друг!», хотел сказать ему Николай. Но так и не сказал – обстановка была явно неподходящая. Все равно теперь Мишка не станет с ним заниматься по математике.

Оставалось только молча встать, поднять книгу и направиться к выходу.

Мишка не догнал его, не распрощался. На этот раз разлад грозил стать серьезным.

В расстроенных чувствах Николай дошел до набережной. Спустился к Волге. Не торопясь разделся, с наслаждением окунулся в воду и поплыл на середину реки.

Тонкое голубое марево плыло над Волгой. На той стороне, у переправы, звонко ржали лошади. Белые чайки с хохочущим криком стремительно падали на светлую поверхность воды.

Только к вечеру Николай вернулся на квартиру. Трифон встретил его ворчанием:

– А обедать кто будет? Андрей Лексеич обратно заболевши. Вы бог весть где пропадаете. Для ради чего я тогда такие вкусные щи сварил? Не псам же выливать…

Вдруг Трифон в удивлении отступил назад:

– Миколай Лексеич! С нами крестная сила! Кто это вам эдакий рог подсадил?

Николай невольно провел ладонью по лбу. Под рукой крепкая, как орех, шишка.

– И где это вас так угораздило? – не отставал обеспокоенный Трифон. – Дверью, что ли, в гимназии хлобыстнули? Аль подрались с кем?…

– Да нет, с качелей свалился, – буркнул Николай и поспешил отойти от дядьки к Андрюшиной постели.

Осуждающе вздохнув, Трифон покачал головой.

Андрюша опять чувствовал себя плохо. С трудом открыв воспаленные глаза, слабым голосом попросил:

– Николенька… воды…

Пил он долго, по капельке, часто и тяжело дыша…

День подходил к концу. Учить математику теперь все равно было бесполезно – пришел к безрадостному заключению Николай и, взяв со столика книжку Бенедиктова, вытянулся на старом диване.

Читал он долго, шепотом повторяя нравившиеся ему строчки. И, удивительное дело, все время раздавался в его ушах нежный и озабоченный голос Юлечки:

– Николенька!..

Надо написать о ней стихи. Сейчас же, без промедления.

Уже далеко за полночь, когда догорела последняя свеча на столе, закончил Николай стихотворение. И откуда только взялись такие, доселе неведомые ему слова:

Я пленен, я очарован, Ненаглядная, тобой, Я навек к тебе прикован Цепью страсти роковой. Я твой раб, моя царица! Все несу к твоим ногам, Без тебя мне мир темница, О, внемли моим словам…

«Моя царица!» Может, это слишком? Впрочем, пусть остается, как есть. Ведь Юлечке он все равно стихи не покажет. Да и другие о них не узнают. Это только для себя.

Утомленный событиями дня, спал Николай крепко и, наверное, проснулся бы не раньше полудня, если бы не Трифон. Дядька хорошо знал, что сегодня начинаются экзамены, чуть свет сбегал на Мытный двор, купил свежих, еще трепыхавшихся стерлядок, зажарил их на сковороде.

Старательнее обычного отутюжил дядька и праздничную форму. Мундир и брюки выглядели безукоризненно. У дверей стояли до блеска начищенные ботинки.

Но настроение у Николая отнюдь не было праздничным. Он отправился в гимназию, как на эшафот. Забыл даже помолиться перед уходом. Только Трифон перекрестил его на крыльце…

Невесело входил Николай в двери гимназии. Как всегда, в углу полутемной передней стоял Иуда. Завидев Николая, он зашаркал прямо к нему.

– Э-э, Некрасов, – не то просвистел, не то прошипел надзиратель, – вам нельзя-с…

Николай в изумлении сделал шаг назад:

– Почему?

– Вы не допущены-с к экзаменам. Таково-с решение педагогического совета. Да-с. Ваши успехи слишком неудовлетворительны. Да-с.

Пожевав сухими губами, Иуда спросил:

– А братец ваш где-с?

– Болен, – потупил голову Николай.