Чтение онлайн

На высоте 30-40 метров мотор начал чихать и давать перебои в работе. Меры, принятые мной не дали результата: мотор терял мощность, самолет - скорость. А кругом лес. Взглядом я поймал большое светлое пятно в том лесу и нацелился на него для посадки.

Снижаясь, убедился, что это полянка, но вдруг вспомнил, что через нее идет дорога с кюветами и телефонными столбами... Не помню уж, как и что я тогда сделал. Но вот самолет остановился, мы с Осиповым вышли из самолета, и тут нас охватила оторопь. Оказалось, что поднырнули на штурмовике под провода на столбах, колеса коснулись земли прямо за кюветом, а костыль задел край дороги. Да, еще. Остановились в трех-пяти метрах от вековых деревьев. Слава богу, ни на переживания, ни на анализ происшедшего времени у нас тогда не было. Бегом возвратились в эскадрилью. Коротко рассказали, что и где произошло, взяли другой самолет и доставили пакет командиру дивизии.

Вечером я докладывал командиру об утреннем происшествии. Горлаченко мне говорит:

– Взлететь оттуда, куда ты сел, Иван, невозможно. Пришлось разобрать самолет и перевезти его по частям.

Присутствующий по этом инспектор технике пилотирования корпуса Знатнов заметил:

– Да, Пстыго всю аэродинамику опрокинул. Сел там, где теоретически сесть невозможно!..

Однако переговорили - и за дело. Долго рассуждать по таким случаям в войну не приходилось. Каждый день приносил что-то новое. Боевое напряжение не давало рефлексировать да углубляться в психологию поступков и действий. Но случалось иной раз и призадумываться серьезно.

В конце ноября меня вызвал генерал Горлаченко. Гляжу, в кабинете вместе с ним сидят начальник штаба полковник П.Г. Питерских и начальник политотдела М.А. Моченков. Представляюсь, как положено, и перебираю в уме6 не сделал ли чего предосудительного в последнее время. Но, замечаю, глядят на меня доброжелательно, а командир корпуса обращается уважительно и почти неофициально:

– Иван Иванович, командир 893-го полка уходит. Командование корпуса предлагает вам занять его место. Как?..

Такого оборота я, право не ожидал. Начальником воздушно-стрелковой службы дивизии и помощником командира корпуса этой службы я был, с задачами и обязанностями вроде бы справлялся, но полк...

Горлаченко тогда и спрашивает с улыбкой:

– Что, напугался?

А я это слово органически не переношу. И во мне мгновенно вспыхнул протест, прежде всего против самого этого слова.

– Нет, - ответил комкору.
– Я не напугался.

– Ну вот и хорошо, - заключил Горлаченко.
– Завтра убыть в полк и вступить в командование. Признаться я всегда смущался новых назначений, повышений в должностях. В 1940 году еще совсем молодым летчиком был назначен командиром звена, после гибели комэска Янченко стал командиром эскадрильи. Груз ответственности рос, но с делом я как-то, очевидно, справлялся. И вот назначение на пост командира полка. Здесь многое смущало. И прежде всего возраст. Мне 25 лет, а ведь в полку было немало людей значительно старше меня. Смущало и большое полковое хозяйство. Но служба военная, говорят, тем и хороша: что приказано - исполняй.

На следующий день на своем самолете я вылетел в полк. Командир дивизии полковник Кожемякин, прибыл на наш аэродром, видимо, для сокращения процедуры представления, и в своем коротком выступлении сообщил будущим сослуживцам о том, о чем обычно сообщают в подобных случаях.

– Полку предстоит напряженная боевая работа, - закончил он свою речь, и я спросил у комдива разрешения сегодня же повести группу на задание.

В тот день, помню, мне удалось сделать два боевых вылета.

Мы нанесли противнику эффективные удары без потерь своих самолетов, и только вечером я познакомился со штабом и руководящим составом 893-го полка.

И понеслись дни за днями. Забот было немало: люди, полеты, техника, хозяйство, аэродром, погода, боеприпасы.

Устанавливаем такой порядок. Боевые задачи, которые предстоит решать завтра, основательно прорабатываем заранее, вечером. Подбираем группы, назначаем ведущих. Думаем о средствах поражения, то есть какие бомбы брать, а эрэсы и пушки всегда с нами. Разрабатываем маршрут, обговариваем высоту полета, боевой порядок на маршруте и при атаке целей. Возможная встреча с истребителями врага, противозенитный маневр и борьба с зенитками противника все входит в круг вопросов на вечерних посиделках. И только решив эти вопросы, расходимся отдыхать.

Как-то в довольно позднее время заглянул ко мне замполит полка майор А.М. Лагутин и обрадовал:

– Иван Иванович, люди вам верят. С настроением летают. Сам слыхал, мол, с этим командиром до Берлина дойдем.

– А что, - говорю, - разве мы остановимся на полпути? До Берлина, непременно до Берлина!

В дальнейшем взаимопонимание между мной, моими заместителями и личным составом хуже не стали. Особенно доверительные отношения складывались с летчиками - эти сразу меня поняли.

Полагаю, одним из совершенно необходимых качеств командира является требовательность. Требовательность, прежде всего, к себе. Командир должен в совершенстве знать свое дело, отлично летать, быть рачительным хозяином. Не хвастаться успехами, не унывать при неудачах. "Делай как я!" - лучший девиз командира, но право на этот девиз надо заслужить.

Верно говорил Суворов: "Прежде чем повелевать, научись повиноваться!" Строгость должна быть справедливой. Строгость за дело и для дела. Ни при каких обстоятельствах командир не может быть капризным, несправедливым. Конечно строгий спрос мало кому нравится, но ведь на мягкости да на жалости военную службу не построишь, успеха в бою не добьешься.

Не раз потом слышал, что, мол, Пстыго строгий командир. Мне трудно судить об этом, но я никогда ни себе, ни подчиненным не позволял не выполнять распоряжение, требование, не говоря уж речи о приказе. Словом, в полку кое-кому не понравилась моя требовательность и строгость. Но со временем всю встало на свои военные места. И скептики, и ворчуны, и маловеры сдались. Я оставался сторонником простого правила: каждый должен делать свое дело, и делать его наилучшим образом. Народная мудрость по этому поводу гласит: " Если дело заслуживает того, что бы его делать, то оно прежде всего заслуживает, чтобы делать его хорошо".

А у нас было святое и правое дело - бить врага до полной победы!

Но командиру безразлично ли какой ценой будет добыта эта победа? Нет. Искусство командира, его зрелость как раз и объясняется достижением побед наименьшей ценой, наименьшими потерями при прочих равных условиях. Поэтому, как подсказывал опыт, командир и его штаб должны пользоваться двуединым метолом изучения и познания действительности - анализом и синтезом.

Зимой 1944 года мы участвовали в так называемых частных операциях. Скажу прямо, мне они были не по душе. Успех достигался малый, если только он вообще был. Ну заняли войска высоту, какой-то рубеж. Может это и хорошо, но мы то этого не ощущали. А потери несли значительные. Почему? Потому что к частным операциям и подготовка не та, и взаимодействие воинское в ходе их не то, что в крупных операциях.

В одном из боевых вылетов мы довольно удачно начали штурмовать противника, и он залег в укрытии. И вот видим, как наша пехота-матушка, воспользовавшись замешательством врага, поднялась в атаку. Это вдохновило нас, летчиков. Мы перестроились в круг и стали методично давить врага: сначала сбросили бомбы, потом эрэсы, заработали пушки, пулеметы. Прижали к земле гитлеровцев, не дали вести организованный огонь, и наши войска взяли рубеж. Успех, конечно, не так уж велик, но для командира того стрелкового полка, может и стрелковой дивизии, важный.

На другой день появился приказ, в котором вчерашний боевой вылет и наше взаимодействие с пехотой были поставлены в пример. Мы провели у себя подробный разбор вылета для закрепления опыта подобного взаимодействия. И так, надо сказать, и рождалось то, что было нужно на войне.

Я часто ставил себя на место пехотинца. Нам было тяжело. А как пехоте? В одной шинели, валенки - и те не у всех, чаще ботинки с обмотками, когда мороз тридцать-тридцать пять градусов! Хлеб замерзал. Каша стыла на ходу. Сколько же при этом наш солдат вытащил на себе пушек, автомашин! Сколько на себе, буквально на горбу, перенес грузов, боеприпасов!