Чтение онлайн

— Так, так... Ну, спасибо! Попомню.

С этой встречи они задружили. Конечно, это были отношения неравных. Сатановский запросто помогал Носачу деньгами. При этом он ставил ему одно только условие: не совершать ограблений и вообще никакой уголовщины. Не закрывал своих дверей перед ним, хотя опять-таки ставил условие: приходить, лишь когда стемнеет. На деньги своего покровителя Носач приоделся, принял более пристойный вид.

С Носачом Сатановский обращался властно и в то же время попросту. Не проявлял никакой к нему брезгливости. Однако строго-настрого запретил говорить об их отношениях.

На обратном пути с ночной смены в мутно-снежной мгле раннего утра на Петра Доценко, едва только он поравнялся с застрявшим на перегоне экскаватором, кинулся с ножом человек.

Петр не растерялся.

По размаху правой руки нападавшего он сразу сообразил, что грозит удар ножа снизу в живот.

Стремительно — ребром левой ладони — он с силой рубанул по руке, державшей нож. Затем, — быть может, в десятую долю секунды, заученно, не размышляя, — он двумя руками до вскрика выкрутил кисть противника. Тот выронил нож.

Тут Доценко с яростной бранью сам ринулся на него. Носач отскочил. Петр был одет громоздко, по-зимнему. На нем были просторные сапоги с войлочным подкладом. Бандит успел отбежать к лесочку шагах в десяти выше тропинки. Там он остановился.

— Слушай, ты! — хрипло заорал он оттуда. — Иди проваливай, куда шел! Я обознался. Не тебя мне надо. А полезешь за мной — уложу.

Петр понял, что ему не догнать бандита. Он быстро повернул обратно под гору, в городок ИТР. Следователь госбезопасности немедленно принял его.

И в ту же самую ночь к Максиму Петровичу Бороздину явился с левого берега инвалид Степа со своей тревогой и опасениями.

— А! — обрадовался старому приятелю Бороздин. — Товарищ Мухин! Проходи, проходи, Степан Гаврилович, раздевайся, сейчас яишенку сготовим... Ну, и того — с морозцу! Только уж сами будем управляться: хозяйка у меня в роддоме... Да, вот какие дела, брат!

— Ну, дай бог вам наследника доброго заиметь! Дочь у вас есть...

Бороздин рассмеялся:

— Да не то есть, не то нету.

— Как так?

— Да уж не Бороздина она. Орлова! Замуж вышла этой осенью.

— Это Светланочка-то? Ой как время-то летит! Давно ли, кажется, девчушкой-попрыгушкой была? Помните, вас на рыбалки все возил по воскресеньям с товарищем Рощиным?

— Ну как же! — И Бороздин вздохнул. — Много с тех пор воды утекло. Теперь уж инженером стала.

Степа приблизился к нему и заговорил вполушепот, таинственно:

— Одни вы дома или нет, Максим Петрович?

— Один как перст! И дочка на котловане и зять на котловане. А что у тебя за секреты? О чем пошептаться хочешь?

Он говорил еще шутливо, но уж сердце у него сжалось: он знал, что такой человек, как старик Степан, не побеспокоил бы его ночью зря, да еще и в стужу, в пургу, с того берега.

Бороздин поднялся и проверил, заперта ли дверь.

— Садись. Говори. Слушаю.

И Степан поведал ему все то, что произошло с ним часа два тому назад в левобережном поселке, что звался Нахаловкой.

Как всегда, вышел он из автобуса на своей остановке и неторопливо поковылял по вытоптанной в сугробах тропинке к своей хате. Было темно. Задувал северяк.

И Степе стало даже приятно, что в этой глуши впереди него — шагах, поди, в двадцати — идет не спеша рослый, плечистый мужчина в шапке с ушами и в меховой куртке. «За таким надежно!» — подумал он и старался не очень отстать от него.

Подходили уже к переулку. На углу забелелся домик с палисадником.

И вдруг Степану послышалось впереди легонькое насвистывание той самой бесшабашно-тоскливой песенки, которую в дни белогвардейского мятежа и Самарской учредилки не только слухом, а и всем истоптанным в контрразведке телом своим запомнил навеки старый волгарь.

— И понимаете, Максим Петрович, — шептал Степан, — вторично ведь услыхал я здесь этот «Шарабан» проклятый. И тоже вот так же, не голосом, а свистом свистел человек. Это когда еще в первое лето здешнее дежурил я со своей моторкой на острове... Ну, тогда я не разглядел этого человека — уплыл он. А сегодня разглядел. И знаю я его: Сатановский, инженер...

Это имя заставило насторожиться Бороздина.

А Степа закончил так:

— Конечно, я понимаю: никому невозбранно. Запрету нет. Свисти что хочешь. Но вот ежели я, к примеру, начну «Боже царя» насвистывать... Что-то это будет значить? С чего это я, советский человек... Ну?! Так же и здесь рассудить: ведь столько лет с того времени прошло! И что-то не слыхал я на этих бережках... Уж памятная мне эта песенка, ребрам моим! Но это еще не все! — продолжал он. — Ковыляю за ним — не упустить бы. Перестал он ее насвистывать вмиг, спохватился, что ли? Открывает калитку дворика своего, входит. А тут же, с другой стороны, мне навстречу другой человек шибко-шибко идет, чуть не бегом! И туда же, в калитку! Носача знаете?

— Знаю, — отвечал Бороздин.

— Он!..

Призадумался и Бороздин.

— Да... да... да... — трижды повторил Максим Петрович. — Это что-то неладно. Какие у него дела могут быть с этим бандитом? Постой! — решительно произнес он. — Сейчас я звякну одному человеку. А ты не уходи. Может быть, вызовет.

И Бороздин позвонил оперативному работнику госбезопасности левого берега...

В эту же ночь в прилегающем к домику Сатановского дровянике была устроена засада, ибо хозяина уже не оказалось дома и на двери висел замок.

Но и утром никто в этот домик не возвратился.

В эти самые часы «Москвич» Сатановского изо всех сил несся по нагорному, пустынному, заметенному снегом шоссе.

Носач и «сторож» были тоже в машине.

Сатановский мчался на аэродром. Оттуда он рассчитывал в тот же день улететь в Батуми.

«Вот только эту мразь приходится волочить с собой! Ну, да недолго: до того лишь поворота!..»

Озябший и измотанный событиями этой ночи, Носач с жадностью хлебнул коньяку из горлышка фляжки, сунутой ему в пути Сатановским.

Это был последний глоток в его жизни...

В Средневолжске Сатановский на одной из площадей пересел в такси и уехал на аэродром. Его спутник проследовал дальше в «Москвиче» Сатановского.

«Сторож» был схвачен. Он вел себя с наглостью обреченного. Сам сбросил ортопедический ботинок, придававший его ноге уродливое очертание и заставлявший его хромать. Попросил дать ему «нормальные сапоги», хотя тут же цинично добавил, что ему, дескать, вряд ли удастся износить их.