Чтение онлайн

Чуть позже он получил уведомление о том, что ему необходимо явиться 12 сентября 1976 года во Франкфурт на письменный экзамен. Гарри любил экзамены. Они всегда ему легко давались. На сей раз особенно приятно было чувствовать необязательность появления на экзамене, просто по прихоти, как если бы он купил лотерейный билетик, по которому выиграть было нечего или почти нечего. В конторе он никому ничего не сказал.

Потом он быстро узнал, что выдержал письменный экзамен. Он, по-видимому, хорошо справился с прямым и обратным переводом французских и английских текстов о политике гибких цен и французской атомной бомбе. И вздор об отношениях между Китаем и Советским Союзом, который он нес в ответ на одну из тем сочинениий, кажется, тоже никого не задел. А вот экзаменационную анкету было нелегко заполнять. "Обоснуйте, почему Немецкий Рейх не был ликвидирован как субъект публичного права?" -- это еще туда-сюда. Но потом: "Назовите четыре темы, которые дебатировались на международной конференции по морскому праву." Или: "С помощью какого инструментария Европейское Сообщество защищает аграрные рынки от проникновения дешевого импорта?" Это было скверно. Однако, даже если в конторе у Дуквица не было времени, он все-таки успевал читать газеты. Он читал основательно и хорошо запоминал. Таким образом, он был проинформирован о вещах, которые его особо не интересовали. И поскольку он ко всему прочему знал, кто такие Пауль Клее и Карл Ясперс, кто сочинил "Четыре времени года" и "Cosi fan tutti", он набрал больше баллов, чем требовалось.

В целом, в этом году письменный экзамен сдавали 300 человек, 100 из них выдержали, как ему сообщили. Будьте любезны явиться на второй этап, коллоквиум, в Центр Обучения и Развития министерства иностранных дел в Иппендорфе. Там будет проходить дальнейший отбор на основе "полной и дифференцированной картины индивидуальности и интеллектуальных способностей поступающих", после чего "министру иностранных дел", так напыщенно называли они своего министра, будет рекомендована для поступления на службу элита из 30-40 человек.

Оба его коллеги по работе не могли поверить, когда Дуквиц посвятил их в свои планы. "Ты чокнулся!" Все остальное еще туда-сюда, но дипломатическая служба -- ничего хуже быть не может. В эту лавочку! К этим пижонам! Гарри взглянул на секретаршу, которая так придиралась к нему за глаза, которой так не хватало его коллегиального рвения. Похоже, даже она сожалела о его уходе.

Когда коллеги заметили, что намерения его серьезны, они попытались прибегнуть к другим средствам. Контора не может от него отказаться. Его понимание сути дел. Он -- жемчужина среди адвокатов, коею непозволительно метать перед свиньями дипломатического ведомства.

Они еще некоторое время спорили с ним, приводя его же аргументы против его решения. Но ему не хотелось дискуссий. Не хотелось их обижать. Что же до его прежнего раздражения по поводу таких понятий как достижение и честолюбие, это его коллег не касается.

Он сказал лишь:

– - Другие отправляются в Индию к разным гуру, а я все-таки пойду в министерство иностранных дел.

– - А как насчет легиона наемников?
– - спросил один из коллег.

– - Лучше поиграть в представителя этой странной демократической республики Германии, чем дальше защищать в суде своенравных подопечных, -ответил Дуквиц. Впрочем, еще ничего не решено.

Устная часть коллоквиума была рассчитана на несколько дней. Он поехал поездом в Бонн. В дороге у него было время обдумать свое странное заигрывание с дипломатической карьерой. В конце концов, наметилась решающая перемена в жизни. Или это все-таки тетки, которым он, в силу отсутствия отца, хотел что-то доказать? Подобные психоанатилические вопросы были, собственно говоря, особенностью Хелены. Или, чего доброго, это было, при всей его бедности, отмеченное-таки феодальными следами детство, которое сейчас дало о себе знать? Или он больше связывал с именем Фрайхерр фон Дуквиц чуть декадентского дипломата, чем убогого адвоката? Едва ли поверишь, что его воспитание оставило за собой нечто от подобных представлений, а впрочем, это все равно. Если что-то утомляло, так это поездка, и Дуквиц задремал в своем купе.

Такси покинуло столицу, и на подъезде к "Центру Образования и Развития министерства иностранных дел" в Иппендорфе у Дуквица на душе заскребли кошки. Можно избегать людей, которых не любишь, однако с архитектурой сложнее. Помимо расположения на периферии само угловатое бетонное сооружение в его жуткой мешанине из стилистических элементов 50-х и 60-х годов вызывало самые отвратительные ассоциации. Такие по злобе слепленные гигантские бунгало могли служить прибежищем фанатикам-иезуитам, или ярко-розовым мальчуганам из колледжей Коннектикута, или штабным офицерам НАТО, или предприимчивым выпускникам какой-нибудь трансцендентальной менеджерской школы. Пустые парковые пространства с беспомощными растениями, наружные стены здания покрыты дождевыми потеками с темными водяными кляксами. Не хватало только красной надписи, сделанной из пульверизатора: "Вы покидаете Западный сектор."

В приветственной речи руководитель обучения увлеченно говорил об этом наконец-то выстроенном здании. Годами дипломатическая элита получала образование в недостойных их бараках, теперь с этим покончено. К тому же, теперь здесь будут учиться привилегированные служащие, "то есть те господа, пардон, дамы и господа, которые приходят к нам после выпускных экзаменов, не пройдя университетского курса, а позже в консульствах и самом министерстве становятся их обычной частью." В наше время следует устранять преграды и предубеждения.

Система приема была для Дуквица поучительной. Он окончательно понял то, о чем, глядя на громаду-бунгало, лишь подозревал, и то, что за пять дней нашло подтверждение в форме безвкусных галстуков и кисловатой напускной приветливости: здесь боязливо избегают даже намека на то, что обыкновенно понимается под дипломатией.

Вельможное поведение, футляры для сигарет, флирт с немногочисленными поступающими другого пола в стиле фильмов Любича и специально заказанное "Пикколо" к совместному обеду -- все это было неуместно. Поощрялись уверенное скромное поведение, неброская одежда и послушный ум, заполненный политологическими, этническими, историческими и народнохозяйственными знаниями, желателен был тип деятельного активиста, какого обычно ищут директора отделов кадров всех крупных фирм, здоровые, готовые работать в качестве заместителей, ну может быть не столь жесткие как в "Эссо" или "Хехсте". Бестактным образом от поступающих не утаивалось, что работники высшего класса здесь редкость, поскольку их -- увы!
– - забирают промышленность или крупные банки. Как и следовало ожидать, все чувствовали себя здесь незначительными, принадлежащими ко второму сорту. Прежде всего, это относилось к лишенным мест учителям французского, английского и истории, которые из-за непредсказуемого переизбытка преподавателей отважно взяли курс на дипломатическую карьеру, и теперь смущенно елозили на стульях.

Дуквицу тоже было нелегко. Благодаря своей аристократической фамилии и юридическому образованию, он соответствовал именно тем клишированным представлениям о дипломате, от которых министерство иностранных дел как раз хотело избавиться. В различных разговорах ему все же удалось серьезно убедить собеседников в том, что он считает дипломатическую службу "принадлежащей исключительно к сфере обслуживания". "Не только", -улыбаясь, вставил руководитель курса в его образцово-показательный ответ, ему абсолютно ясно, что в наше время имеют значение не бокалы с коктейлями, а кое-что другое. Вопреки некоторым очень умным ответам, Дуквиц не был уверен в благоприятности своего положения. Ситуация постепенно становилась захватывающей.

Замечательными экземплярами среди поступающих были один агроном в джинсово-кроссовочном облачении и один бородатый молодец, отказавшийся от службы в армии. Поскольку дипломатическое ведомство могло продемонстрировать свою терпимость и открытость на этих экзотических примерах, было ясно, что оба войдут в число принятых.

Дуквицу удалось, наконец, во время одной открытой дисскуссии отвести от себя предвзятое мнение, лежавшее на нем тяжким грузом. Тема была с оскоминой -- американская интервенция во Вьетнаме, и разговор не клеился, поскольку все, похоже, держались одного и того же мнения, что это вмешательство в государственном и демократическом аспектах, не говоря уже о моральном, было абсолютно правильным. Дискуссия замерла, агроном, который должен был играть роль зачинателя, потел. Он забросил в ряды участников заковыристую приманку: не может ли военная интервенция все-таки иметь какие-то недостатки, и с извиняющимся видом покосился в сторону экзаменационной комиссии, сидевшей в последнем ряду зала. Никто не клюнул. Тогда Дуквиц набрался духу и прошелся насчет Никсона. Он увидел перед собой кухню жилищной коммуны и заговорил яростными фразами Хелены. "Мы все-таки не можем, -- заключил он, -- заниматься ограниченным толкованием международного права там, где речь идет о вещах, эмоционально осуждаемых населением. Сила эмоций вынуждает нас говорить о них, а не об абстрактном праве!"

Наконец-то в дискуссию вдохнули жизнь, аргументы Дуквица были взяты за основу, но при этом размышляли над тем, что нельзя забывать о равновесии сил, а уклонист сказал, что он всегда будет выступать за свободный Запад, а именно без насилия и оружия. Каждый обращал на себя внимание, каждый должен был сейчас доказать психологу и руководителю курса свои дух и жизнеспособность, каждый на одну, две, три минуты превращался в министра иностранных дел, в канцлера федерации. Однако до Дуквица в тот день им всем было далеко. В заключение психолог похвалил Дуквица за мужество и искусное умение в подходящий момент взять на себя руководство дискуссией, а руководитель курса, ухмыляясь, пригрозил: "Мы надеемся, что на самом деле вы не придерживаетесь предложенной вами точки зрения."