Чтение онлайн

– Барыши, значит,- сказал Марко Данилыч.- А вот у нас с Дмитрием Петровичем рыбке до сей поры с баржей сойти не охота. Ни цен, ни дел - хоть что хошь делай.

– Наше дело, Марко Данилыч, еще не опоздано,- заметил Веденеев.- Оно всегда под самый конец ярманки решается. Не нами началось, не нами и кончится.

– Да так-то оно так,- промолвил Смолокуров.- Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не было. Сами видели вчерась, какой толк вышел... Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч. Чем бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ништо!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не стало, ровно воевода какой - курице не тетка, свинье не сестра!

– А вы погодите,- слегка усмехнулся Веденеев.- Орошин не из таковских, чтоб обиды спускать. Помяните мое слово, что ярманка еще не покончится, а он удерет какую-нибудь штуку.

– Бог не выдаст - свинья не съест,- равнодушно промолвил Марко Данилыч.- А у вас, Дмитрий Петрович, разве есть с ним дела либо расчеты какие?

– Слава богу, никаких нет,- ответил Веденеев.

– Так вам и опасаться нечего,- сказал Марко Данилыч.

– Я не про себя, про всех говорю,- молвил Дмитрий Петрович.

– Ну, со всеми-то ему не справиться!- возразил Смолокуров.- Хоть шея у него и толста, а супротив обчества не бойсь и она сломится.

– Да,- сказал Веденеев,- сломилась бы, ежели б промеж нас мир да совет были, ежели бы у нас все сообща дела-то делали. А то что у нас?.. Какое согласие?.. Только и норовят, чтобы врозь да поперек, да нельзя ли другу-приятелю ножку подставить...

– Ну, уж будто и все?
– слегка поморщась, промолвил Марко Данилыч.

– Конечно, не все,- ответил Веденеев.- А и то сказать, всяк до поры только до времени. Вот хоть Сусалина взять Степана Федорыча. Вечор, как ушел из трактира Орошин, ведь больше всех над ним издевался, да про дела его рассказывал. А сегодня захожу я порану в рыбный трактир, калоши вечор позабыл - глядь, а Степан Федорыч в уголку с Орошиным чаи распевают, шепчутся - по всему видно, что какое-то дело затевают. Народу-то в трактире никого еще не было, так буфетчик сказывал, что они на безлюдье счеты потребовали и долго считали да костями стучали, а говорили все шепотом.

– Мудреного нет,- заметил Смолокуров.- У Орошина сусалинских векселей довольно...

– То-то и есть, Марко Данилыч,- молвил Веденеев- Векселя!.. И поди ведь, чай, скупленные?

– Пожалуй что и скупленные,- барабаня по столу пальцами, сказал Марко Данилыч.

– И на другого и на третьего рыбника, пожалуй, таких векселей немало у Онисима Самойлыча,- продолжал Веденеев - А его векселей ни у кого нет. Оттого у него и сила, оттого по рыбной части он и воротит, как в голову ему забредет.

– Нельзя же без векселей,- нахмурясь, промолвил Марко Данилыч.- На векселях вся коммерция зиждется... Как без векселей?.. В чужих краях, сказывают, у немцев, аль у других там каких народов, вся торговля, слышь, на векселях идет.

– Это так,- согласился Веденеев,- зато там по векселям-то совсем другие-порядки, чем у нас... У нас бы только скупить побольше чьих-нибудь векселей да прижать голубчика, чтоб пикнуть не смел. А по банкам так любят у нас бронзовыми орудовать.

– Какими это бронзовыми?
– спросил у Веденеева Петр Степаныч, удаленный дядей от торговых дел и потому не имевший никакого понятия о кредите.

– А вот, к примеру сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить,- стал говорить Веденеев.- У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас то же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие, так вы под мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не было, а вдруг стало по двадцати тысяч.

– Да ведь это, по-моему, просто надувательство,- молвил удивленный Самоквасов.- На что же это похоже?.. Как же это так?.. Вдруг у меня нет ни копейки - и я двадцать тысяч ни за что, ни про что получаю?.. Да это ни с чем не сообразно... Ну, а как сроки выйдут?

– Заплатите,- сказал Веденеев.

– А ежели нечем?

– Несостоятельным объявитесь,- с усмешкой молвил Дмитрий Петрович.- Только на этот конец надобно не на двадцать тысяч, а сколь можно побольше и в банках и у купцов окредитоваться. Потом все как по маслу пойдет - администрация там али конкурс... Хорошее-то платьице припрячьте тогда подальше, дерюжку наденьте, ходите пешечком, на нищету встречному и поперечному жалуйтесь, иной раз на многолюдстве не мешает и Христа ради на пропитание у кого-нибудь попросить... Конечно, ваш дом, движимость, которая на виду осталась, продадут, банки да кредиторы по скольку-нибудь копеек за рубль получат... А как только кончилось ваше дело, припрятанный-то капитал при вас, а долгу ни копейки. Опять пускайтесь тогда в коммерцию и опять лет через пяток бронзовых векселей побольше надавайте... Разика три обанкрутитесь, непременно будете в миллионе.

Только плечами пожал Петр Степаныч, а Марко Данилыч, сильно нахмурившись, молвил:

– На то кредит... Без кредиту шагу нельзя ступить, на нем вся коммерция зиждется... Деньги что? Деньги что вода в плесу,- один год мелко, а в другой дна не достанешь, омут. Как вода с места на место переливается, так и деньги на то коммерция! Конечно, тут самое главное дело: "не зевай"... Умей, значит, работать, умей и концы хоронить.

– Пословица-то, Марко Данилыч, кажется, не так говорится,- прищурив один глаз, заметил Веденеев.

– Как же, по-вашему?
– спросил Смолокуров.

– Умей воровать, умей и концы хоронить,- сказал Дмитрий Петрович.

– Молоденьки еще, сударь, про такие важнейшие, можно сказать, дела таким родом толковать,- насупившись, кинул сердитое слово Марко Данилыч и даже в сторону отворотился от дорогого гостя.

– А какой я вам смех расскажу, Марко Данилыч,- вступился Самоквасов, заметив, что и у нового его знакомца брови тоже понахмурились: долго ль до греха, свары бы не вышло.

– Что такое?
– сухо спросил Смолокуров.

– У Сергея Филиппыча у Орехова, слышали, я думаю, баржа с рыбой под Чебоксарами затонула,- начал рассказывать Петр Степаныч.- И рвет и мечет, подступиться к нему невозможно, ко всякому придирается, шумит, что голик, и кто ему на глаза ни попал, всякого ругает на чем свет стоит.

– Заругаешься, как баржа с товаром затонет... Не орехов горстка,- сумрачно молвил Марко Данилыч.

– Я не про то, слушайте, какой смех-от из этого вышел,- перебил Самоквасов.- Матушку Таифу знаете?

– Какую там еще Таифу?
– спросил Смолокуров.

– Комаровскую. Казначея у матери Манефы,- отвечал Самоквасов.- В Петров день, как мы с вами там гостили, ее дома не было, в Питер, слышь, ездила.

– Ну, знаю,- молвил Марко Данилыч.- Только смеху-то покамест не вижу.

– Зашел я намедни в лавку к Панкову, к Ермолаю Васильичу, из Саратова, может тоже знаете,- продолжал Петр Степаныч,- приятель мой у него в приказчиках служит. Наверх в палатку прошли мы с ним, а там Орехов сидит да изо всей мочи ругается. Мы ничего, слушаем, никакого супротивного слова не говорим, пусть его тешится. Вдруг шасть в палатку мать Таифа со сборной книжкой. Не успела она начал положить, не успела Ермолаю Васильичу поклониться, как вскинется на нее Сергей Филиппыч да с кулаками. "Вы,- кричит изо всей мочи,- какой ради причины бога-то плохо молили?.. Ах, вы, чернохвостницы, кричит, этакие!.. Деньги берете, а богу молитесь кое-как!.. Я вам задам!" Мать Таифа кланяется ему чуть не в землю, а он пуще да пуще. "Летось, кричит, пятьдесят целковых вам пожаловал, и вы молились тогда как следует: на судаке я тогда по полтине с пуда взял барыша... Сто рублев тебе, чернохвостнице, дал, честью просил, чтоб и на нынешний год побольше барыша вымолили... А вы, раздуй вас горой, что сделали? Целая баржа ведь у меня с судаком затонула!.. Разве этак молятся?.. А?.. Даром деньги хотите брать?.. Так нет, шалишь, чернохвостница, шалишь, анафемская твоя душа! Подавай назад сто рублев!.. Подавай, не то к губернатору пойду!" Мы так и покатились со смеху.