Чтение онлайн

Так раздумывает сам с собой, идучи из обители Бояркиных, Петр Степаныч... Старая любовь долго помнится, крепче новой на сердце она держится: побледнел в его памяти кроткий миловидный образ Дуни Смолокуровой, а Фленушки, бойкой, пылкой, веселой Фленушки с мыслей согнать нельзя... Вспоминаются ночные беседы в перелеске, вспоминаются горячие ее поцелуи, вспоминаются жаркие ее объятья!.. "Ох, было, было времечко!.." - думает он.

"Какими бы речами уговорить упрямую, несговорчивую, чтобы бежала со мной сегодня же и не куколем, а брачным венцом покрыла победную свою голову?.. Упряма - и в малом и в большом любит она на своем поставить!.."

Так думает, стоя перед задним крыльцом Манефиной кельи, Петр Степаныч. А сердце так и замирает так и трепещет...

ГЛАВА ПЯТАЯ

В то самое время, когда, утомленный путем, Самоквасов отдыхал в светелке Ермила Матвеича, Фленушка у Манефы в келье сидела. Печально поникши головой и облокотясь на стол, недвижна была она: на ресницах слезы, лицо бледнехонько, порывистые вздохи трепетно поднимают высокую грудь. Сложив руки на коленях и склонясь немного станом, Манефа нежно, но строго смотрела на нее.

– Ради тебя, ради твоей же пользы прошу и молю я тебя,- говорила игуменья.- Помнишь ли тогда на тихвинскую, как воротились вы с богомолья из Китежа, о том же я с тобой беседовала? Что ты сказала в ту пору? Помнишь?..

– Помню, матушка,- чуть слышно промолвила Фленушка.

– Сказала ты мне: "Дай сроку два месяца хорошенько одуматься". Помнишь?

– Помню,- прошептала Фленушка.

– Исполнились те месяцы,- немного помолчав, продолжала Манефа.- Что теперь скажешь? Молчит Фленушка.

– В эти два месяца сколько раз соглашалась ты приять ангельский чин? продолжала Манефа.- Шесть раз решалась, шесть раз отдумывала... Так али нет?

– Так,- едва могла промолвить Фленушка, подавляя душившие ее слезы.

– Решись, Фленушка, поспеши,- ласково продолжала свои речи Манефа.- Не видишь разве, каково мое здоровье?.. Помру, куда пойдешь, где голову приклонишь? А тогда бы властной хозяйкой надо всем была, и никто бы из твоей воли не вышел.

– Ох, матушка, матушка! Что мне воля? На что мне власть?
– вскликнула Фленушка.- Что за жизнь без тебя? Нищей ли стану, игуменьей ли, не все ль мне одно? Без тебя мне и жизнь не в жизнь... Помрешь, и я не замедлю.

Так отчаянным, надорванным голосом говорила, горько плача, Фленушка.

– Един бог властен в животе и смерти,- молвила на то Манефа.- Без его воли влас с головы не падет... Премудро сокрыл он день и час кончины нашей. Как же ты говоришь, что следом за мной отойдешь? Опричь бога, о том никто не ведает.

– Не снести мне такого горя, матушка!- тихо промолвила Фленушка.

– Хорошо...- сказала Манефа.- Так не все ли ж тебе равно будет, что в белицах, что в черницах дожидаться моего скончания?.. Примешь постриг, и тогда тебе будет такая же жизнь, как теперь... Одежда только будет иная... Что бы с тобой ни случилось, все покрою любовью, все, все... Не знаешь ведь ты, сколь дорога ты мне, Фленушка!.. А если бы еще при моей жизни-то, под моей-то рукой начала бы ты править обителью!.. Все бы стало твоим... Нешто в мир захотела? прибавила, помолчав немного, Манефа, зорким, проницательным взором поглядевши на Фленушку. Та, закрыв лицо руками, не дала ответа. Мало повременив, опять к ней с вопросом Манефа:

– Может, страсти обуревают душу? Мир смущает? По-прежнему молчит Фленушка, а дыханье ее с каждой минутой становится порывистей.

– Может, враг смутил сердце твое? Полюбила кого?
– понизив голос, спросила Манефа.

Молчит Фленушка. Но вскоре прервала молчанье глухими рыданьями.

– Что ж?
– покачав печально головою, сказала Манефа.- Не раз я тебе говорила втайне - воли с тебя не снимаю... Втайне!.. Нет, не то я хотела сказать - из любви к тебе, какой и понять ты не можешь,- буду, пожалуй, и на разлуку согласна... Иди... Но тогда уж нам с тобой в здешнем мире не видеться...

– Матушка, матушка!- вскрикнула Фленушка и кинулась к ногам ее.

– Встань, моя ластушка, встань, родная моя,- нежным голосом стала говорить ей Манефа.- Сядь-ка рядком, потолкуем хорошенько,- прибавила она, усаживая Фленушку и обняв рукой ее шею...- Так что же? Говорю тебе: дай ответ... Скажу и теперь, что прежде не раз говаривала: "На зазорную жизнь нет моего благословенья, а выйдешь замуж по закону, то хоть я тебя и не увижу, но любовь моя навсегда пребудет с тобой. Воли твоей я не связываю".

– Как же мне покинуть тебя, матушка, при тяжких твоих болезнях? Как мне с тобой разлучиться?..- с плачем говорила Фленушка, склоня голову на грудь Манефы.- Хоша б и полюбила я кого, как же я могу покинуть тебя? Нет, матушка, нет!.. Царство сули мне, горы золотые, не покину я тебя, пока жизнь во мне держится.

– Ах ты, Фленушка, Фленушка!
– взволнованным голосом сказала Манефа.Вижу, что у тебя на душе теперь... Две любви в ней борются... Знаю, как это тяжело. Ох, как тяжело!.. Бедная ты моя!.. Бедная!

И не стерпела всегда сдержанная в своих порывах Манефа.. Крепко прижала она к сердцу Фленушку и сама зарыдала над ней.

– Скажи ты мне,- шептала она.
– Скажи, не утай. Молчит Фленушка.

– Скажи, богом тебя прошу... Полюбила кого?..- продолжала Манефа.

– Да что ж это такое, матушка?! Зачем ты меня об этом спрашиваешь? совсем упавшим голосом промолвила Фленушка.- Игуменское ли то дело?..

Ровно в сердце кольнуло то слово Манефу. Побледнела она, и глаза у ней засверкали. Быстро поднялась она с места и, закинув руки за спину, крупными, твердыми шагами стала ходить взад и вперед по келье. Душевная борьба виделась в каждом ее слове, в каждом ее движенье. Вдруг остановилась она перед Фленушкой.

– Призовешь ли ты мне бога во свидетели, что до самой своей кончины никогда никому не откроешь того, что я скажу тебе... По евангельской заповеди еже есть: ей-ей и ни-ни?..

Изумилась Фленушка. Никогда не видала она такою Манефу... И следа нет той величавости, что при всяких житейских невзгодах ни на минуту ее не покидала... Движенья порывисты, голос дрожит, глаза слезами наполнены, а протянутые к Фленушке руки трясутся, как осиновый лист.

– Призовешь ли передо мной имя господа?
– чуть слышноона проговорила.

– Призываю господне имя! Ей-ей, никому не поведаю твоей тайны,- сказала Фленушка, с изумлением смотря на Манефу.

– Слушай же!
– в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить."Игуменское-ли то дело" - сказала ты... Да, точно, не игуменьино дело с белицей так говорить... Ты правду молвила, но... слушай, а ты слушай!.. Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты после моей смерти. Не чаяла, чтобы таким словом ты меня попрекнула...

– Матушка! Что ты? Сказала я неразумное слово без умысла, без хитрости, не думала огорчить тебя... Прости меня, ежели...- начала было Фленушка, но Манефа прервала ее.