Смерть в окно постучится однаждыЛунной ночью иль пасмурным днём,И к плечу прикоснётся, и скажет:«Ты довольно грешила. Пойдём».И в полёте уже равнодушноЯ взгляну с ледяной высотыИ увижу, как площади кружатИ вздымаются к небу мосты.За лесами потянутся степи,Замелькают квадраты полей,Но ничто не кольнёт, не зацепитИ души не коснётся моей.Лишь пронзительно и сиротливоНад какой-нибудь тихой рекойСвистнет ветер и старая иваПокачает корявой рукой.Камышами поклонится берег,И подёрнется рябью вода,И тогда я, пожалуй, поверю,Что прощаюсь и впрямь – навсегда.И, быть может, на миг затоскую,Увидав далеко-далекоНа земле возле стога – гнедуюСо своим золотым стригунком.И рванусь, и заплачу бесслёзно,И беспамятству смерти назлоПонесу к холодеющим звёздамВечной боли живое тепло.
Идиллический сон
Мне приснилась жизнь совсем иная,Так приснилась, будто наяву:Лошади вздыхают, окунаяМорды в серебристую траву.До краёв наполнив звёздный улей,Светлый мёд стекает с тёмных грив.На земле табунщики уснули,Сёдла под затылки подложив.Светлый пот блестит на тёмных лицах,На остывших углях костерка,Склеивает сонные ресницыИ былинки около виска.Спят они, пока вздыхают кони,Вздрагивая чуткою спиной.И полны ещё мои ладониГорьковатой свежести ночной.Спят, пока обратно не качнётсяМаятник мгновенья и покаХрупкого покоя не коснётсяСнов моих невнятная тоска.
«Всё спокойней, ровнее и тише…»
Подари мне ещё десять лет,
Десять лет,
Да в степи,
Да в седле.
В. Соснора. «Обращение»
Всё спокойней, ровнее и тишеДышит полдень, и, солнцем прошит,Сизоватый бурьян ПрииртышьяПод копытами сухо шуршит.А каких я кровей – так ли важноРаскалённой степной синеве…Голос резок, а песня – протяжна,И кузнечик стрекочет в траве.Ни друзей, ни далёкого дома —Только стрекот, да шорох, да зной.Без дорог за черту окоёмаСедока унесёт вороной.Бросить повод, и руки раскинуть,И лететь, и лететь в никуда —Затеряться, без имени сгинуть,Чтоб – ни эха и чтоб – ни следа.Вот я, Господи, – малая точкаНа возлюбленной горькой земле,И дана мне всего лишь отсрочка —Десять жизней – в степи и в седле.
Котёнок
Он распугал всех кур, пусть неумело,А всё же – прыгнув из-за лопуха.Он маленький, но он ужасно смелый,И он идёт – один – на петуха.А тот разинул клюв и в удивленьеЗастыл на миг от наглости такой.Короче, храбреца спасло мгновенье.А может быть, судьба моей рукойПохитила у смерти неминучей…И вовремя: вздымая прах и пух,Нас до крыльца, подобно пыльной туче,Преследовал разгневанный петух.Котёнок выжил в этом переплёте,Но вскоре сгинул где-то ни за грош.Всего-то лишь – комочек тёплой плоти.Зачем он был? И разве разберёшьЕго узор в сплошном переплетеньеРождений и смертей? И мне в ответМладенчески смеётся день весенний,Сияя и расплёскивая свет.
«А у неё проточина на лбу…»
А у неё проточина на лбуТакая белая и чёлка – золотая,Я в поводу веду её в табун,Под сапогами чавкает густая,Как тесто, глина. Где-то в сторонеУрчит сердито трактор. И усталостьК её хребтистой старческой спинеПрисохла, словно струп. А мне осталосьУздечку снять, по шее потрепатьИ постоять ещё минуту рядом,В кармане корку хлеба отыскатьИ протянуть ей. И окинуть взглядомБольные ноги, вислую губу,И тощих рёбер выпуклые строки,И белую проточину на лбу,И под глазами мутные потёки.И на мгновение увидеть в ней,В глубинах ускользающе-бездонныхСвященное безумие коней,Разбивших колесницу Фаэтона.
«На Северном рынке снег нынче почти что растаял…»
На Северном рынке снег нынче почти что растаял,А воздух от запахов густ и как будто бы сжат…Две псины остались от всей уничтоженной стаиИ серыми шапками около входа лежат.Свернулись в два грязных клубка неподвижно и молча,За ними ларьки кособоко равняются в ряд.Всего-то две псины. Но как-то уж очень по-волчьиОни исподлобья на мимоидущих глядят.Ну как им расскажешь, что люди не слишком жестоки,Хотя и богами считать их, увы, ни к чему —Не нами расчислены наши короткие сроки,И всех нас когда-нибудь выловят по одному.Над нами судьба по-вороньи заходит кругами,Вот – рухнет в пике и добычи своей не отдаст…Собаки молчат.Под ботинками и сапогамиТихонько хрустит обречённо подтаявший наст.
«Из многих пёстрых видеосюжетов…»
Из многих пёстрых видеосюжетов,Которыми нас кормит телевизор,Засел осколком в памяти один,Где люди в серой милицейской формеБездомную собаку расстрелялиУ мусорного бака во дворе.Она сначала всё хвостом вилялаИ взвизгнула, когда раздался выстрел,Ей лапу перебивший. А потомВсё поняла и поднялась. И молчаСтояла и смотрела неотрывноНа тех или сквозь тех, кто убивал.Я видела, как люди умирают,Я зло довольно часто причиняла,И мне ответно причиняли боль.Я знаю точно: каждую минуту,Когда мы пьём, едим, смеёмся, плачемПо пустякам, когда, закрыв глаза,В объятиях любимых замираем,Обильнейшую жатву собираютСтрадания и смерть по всей земле.Конечно же, бездомная собака,Расстрелянная где-то на помойке,Не более чем капля. Но и всё ж…Собаки умирают нынче стоя,А люди, утеряв свой прежний облик,Иное обретают естество,Столь чуждое и страшное, что разумСмущается и сердце замирает,Пытаясь в бездну правды заглянуть.
Мариенбург
1
Сквозь едкий дым дешёвых сигарет,Сквозь крохотное спичечное пламяНедолгой памяти ещё глядит мне вследСкупыми станционными огнямиМариенбург. И снова я лечу,Прижавшись низко к шее лошадиной,Дорожкой парка бесконечно длинной,И веточки стегают по плечу.Из поселковой церкви, с привокзальнойПустынной улочки, вечерний тихий звонПлывёт и замирает, будто стон —Не то призывный стон, не то – прощальный.И голубь у дороги сиротливоВоркует всё: «…умру…умру…умру…»И треплются нечёсанные гривыНа душу выдувающем ветру.
2
Мне уже никогда не вернуться туда,Где в глубоких прудах остывает вода,Словно времени тёмный и терпкий настой,Горьковато-полынный, недвижно-густой,Где в закатных окошках мутнеет слюда,Где, качаясь на лапах еловых, звездаПодлетает всё выше и месяц над нейС каждым взмахом всё тоньше и словно ясней.И в траве разогретой, глубокой, как сон,Мне уже не услышать сквозь стрекот и звон,Сквозь плывущий под веками медленный зной,Как шуршат облака – высоко надо мной.Никогда – это веточки сломанной хруст,На иных берегах расцветающий куст,Это голос, летящий сквозь мёртвую тишь,Долгим эхом становится. И только лишь,Задержавшись над лугом, дыханье моёВсё колышет былинки сухой остриё,Да ещё отраженья на глади прудаСмотрят в синюю бездну чужих «никогда».
3
В краю далёком, в городе МарииДуша осталась пленною навек.Озябший парк и улицы пустыеЗаносит снег, заносит первый снег.Там стук копыт и глухо, и тревожноТрёхтактным ритмом разбивает тишьИ сонные деревья осторожноНашёптывают: «Стой… Куда спешишь?..»А небо отчуждённо и высоко,И хрупкий лист ложится в снежный прах.И скачут кони далеко-далёко,И ветер сушит слёзы на глазах.
«Охлюпкой, стараясь не ёрзать…»
Охлюпкой, стараясь не ёрзатьПо слишком костистой спине,Я в Богом забытую ТорзатьВъезжаю на рыжем коне.Деревня глухая, бухая,Вблизи бывшей зоны. И тутПотомки былых вертухаевДа зэков потомки живут.В пылище копаются куры,Глядит из канавы свинья:Что взять с городской этой дуры?А дура, понятно же, – я.А дура трусит за деревнюТуда, где и впрямь до небесПоднялся торжественно-древний,Никем не измеренный лес.Где пахнет сопревшею хвоей,Где тени баюкают взгляд,И столько же ровно покоя,Как десять столетий назад.Где я ни копейки не значу,А время, как ствол под пилой,Сочится горючей, горячейПрозрачной еловой смолой.