Чтение онлайн

— Вот так я узнала, что ты уехал, что отказался от…

— От мести?

— Да.

— И вы поверили?

Я бросил эти слова, вложив в них уничтожающую иронию. Она как-то покорно, робко взглянула на меня. Ее покрасневшие глаза были полны слез. Мне подумалось, что эта женщина любит Альмаро, боится за него, и если я убью ее мужа, то тем самым нанесу удар и ей, хоть она и пыталась спасти меня. Я спросил:

— Он вам… дорог?

— Ну конечно, — удивленно ответила она.

— Даже после того, как двадцать пять человек погибли в Ага?

Она ужасно покраснела и совсем неожиданно ответила:

— Но это не его вина! Не нужно так думать!

— То есть как это не его вина? Вы вполне в этом уверены? Кто приказал арестовать рабочих, которые отказывались уезжать?

— Да, но…

— Что «но»?

Она неслышно заплакала. Женщина эта раздражала меня. Голос ее дрогнул:

— Он не приказывал помещать их в этот подвал. Он хотел, чтоб их собрали в пакгаузе. Но его люди узнали, что пакгауз закрыт… Нет, это не он виноват. Клянусь тебе, что не он. Ты из-за этого пришел? Ну, скажи, из-за этого?..

Она посмотрела на меня. Ее налитые слезами глаза смотрели растерянно. Я устало ответил:

— Из-за этого или из-за другого…

Казалось, она совсем лишилась рассудка.

— Ты ведь не хочешь убить моего мужа из-за той истории с плакатами? Это же было давно! Разве за такой пустяк убивают человека?

— Хватит с меня!

На этот раз я закричал. Ее говорливость бесила меня. Она замолкла, удивленная и немного напуганная.

Я мог бы привести ей уйму возражений. Но к чему? Что значили здесь слова? Разве они имели для нее тот же смысл, что и для меня? Нужно было уходить. Я выглянул наружу. Сад, посеребренный луной, казался заснеженным. Далеко-далеко звенело радио… Этакий легонький мотивчик… Он будто издевался над моей неудачей…

— Уверяю тебя, он не имеет никакого отношения к этому ужасному несчастью… Этих несчастных людей заперли…

Опять? Что ж, она так и не замолчит? Я сухо произнес:

— Ладно. Я вам верю…

Но в то же время я подумал, что было бы неплохо успокоить эту женщину. Внушить ей, будто я отказался от своего плана, и тем самым оставить себе возможность свободно действовать в будущем.

— Что ты намереваешься делать? — спросила она в ту же секунду все тем же робким и умоляющим голосом.

Я пожал плечами, сделав вид, что мне безразлично дальнейшее.

— Что ж, остается только уйти! Я достаточно узнал…

Верит ли она мне? Я взглянул на ее озабоченное лицо, на ее пустые глаза старой женщины, которые затравленно уставились на меня, и добавил:

— Вы бы чувствовали себя намного спокойнее, если б меня арестовали? Вы огорчены тем, что предупредили меня?

Она отрицательно покачала головой, усталым движением вытерла слезы на щеках и сказала:

— Если ты не убьешь его, это сделает другой… У него столько врагов!..

Я возразил:

— Увидим…

И тотчас же прикусил язык.

Но, кажется, она не расслышала. Я собрался уходить. Из рамки мне улыбалась фотография молоденькой девушки. Теперь я узнал ее: это была она, мадам Альмаро, лет в девятнадцать-двадцать. Красивая. С привычным презрением я снова взглянул на мадам Альмаро. Казалось, она пытается что-то сказать… Наконец она пробормотала:

— Ты не хочешь… взять денег… чтобы уехать?

Я застыл на месте, вцепившись рукой в портьеру.

Я был так поражен, словно она предложила мне помочь убить ее мужа. Не зная, что ответить, я резко повернулся к ней спиной и бросился из комнаты в заросли кустов.

Очутившись у садовой калитки, я остановился и поискал на правом столбе след от пули, выпущенной Альмаро.

Наконец я нащупал на одном из камней свежую, шероховатую царапину. Пуля пролетела тогда на уровне моей груди. Да, я хорошо сделал, что бросился на землю. Несколько секунд я задумчиво поглаживал шрам на камне…

III

Через полчаса я звонил к Монике.

Она открыла дверь, радостно вскрикнула от удивления и бросилась ко мне со словами:

— Когда ты приехал?

Я солгал:

— Только что.

Пока я с тоскливым и горьким чувством оглядывал комнату, разобранную постель, матовую лампу, Моника закидала меня вопросами. Она хотела знать, почему я не писал, почему не зашел к ней перед отъездом, что я делал все это время, много ли разъезжал по Кабилии.

Она удивляла меня. Никогда еще я не видел ее такой возбужденной, такой болтливой. Я снова привлек ее к себе и ласкал ее волосы — это удовольствие мне хотелось бы продлить подольше.

Вдруг она сказала:

— Я приготовлю тебе ванну.

— Только побыстрее.

Я остался один возле лампы. В этой комнате меня охватило ощущение безопасности и безмятежного счастья. Мадам Альмаро, должно быть, не долго осушала платком слезы. Я представил себе, как, присосавшись к телефону, она поднимает на ноги полицию… Я сел на кровать и начал раздеваться. Завтра до одиннадцати я должен стоять на пути автомобиля Альмаро. Где-нибудь подальше от виллы, которую непременно будут охранять. (Под лампой — книга. Желтая книга. Между страницами заложено письмо.) Надо будет притаиться, и когда машина замедлит ход… Шесть пуль… (Откуда письмо? Из Красного Креста, что ли? В ванну с шумом льется вода. Письмо из Красного Креста. Черт возьми…) Я затаил дыхание, метнул взгляд на Монику. Она стояла ко мне спиной. Я распахнул книгу: письмо от Андре. Так я и знал! (Какой Андре? Раме лен. Нет, Гамелен… Но только бы ничем себя не выдать. Все тот же плеск льющейся воды.) Машина поворачивает. Я стреляю. («Моя дорогая, твое письмо доставило мне огромную радость»). Я отдергиваю руку… Ну да: «Твое письмо доставило мне огромную радость…» (Надо бы научиться стрелять из револьвера.) Ну и мерзавка. И она еще говорит: «Клянусь тебе, что не он…» В школе у меня был товарищ, которого звали Гамелен. Теперь мой Гамелен — школьный учитель. Я тоже мог бы стать учителем в школе. Маленькая должностенка в Кабилии. Ребятишки. (Между прочим, револьверы, дают осечки… Когда машина станет разворачиваться, во что бы то ни стало стрелять, если даже мне придется погибнуть под ее колесами.)

— Готово! — позвала Моника.

…огромную радость!

Я встал и босиком прошел мимо Моники, даже не взглянув на нее. Ни о чем не хотелось больше думать. Ну честное слово, ни о чем! Еле двигаясь от усталости, я сбросил с себя то немногое, что на мне оставалось, и влез в воду. Моника болтала за дверью:

— В тот же вечер, когда ты уезжал, в ресторан пришли двое каких-то мужчин и спросили, не знаю ли я, где можно тебя разыскать.

Она говорила ровным, спокойным голосом. Слушая этот голос, я никогда бы ни в чем не заподозрил ее.

— Я решила не говорить им, что ты уезжаешь. Ты знаешь их?

— Это неважно…

Она замолчала. В воде я разжал пальцы и снова сжал их в кулак. Пуля Альмаро могла бы угодить мне в грудь… Я выскочу навстречу машине и буду стрелять, стрелять, если даже потом она раздавит меня…

Я слышал, как Моника ходит взад-вперед по комнате, шлепая по полу ночными туфлями. Она что-то напевала.

Несомненно, мадам Альмаро уже предупредила полицейских. Вот они идут к Флавии. Может быть, и сюда заглянут? Эти мерзавцы всегда хорошо осведомлены! Уж они-то разузнают, что Моника — моя подруга. «Твое письмо доставило мне огромную радость». Да, Моника была моей подругой, но существовал еще и Андре! А почему бы и нет? Ведь любит же мадам Альмаро своего мужа, несмотря на двадцать пять погибших от удушья в Ага… Ее лицо, залитое слезами: «Он — мой муж!» А если сунуть это письмо под нос Монике? Что тогда она скажет?