Чтение онлайн

Люди, которые отвечали за пленных в течение 11 месяцев пребывания в КНДР, имели страсть к засекречиванию всего и вся, чего американцам было невозможно постичь. Постоянное стремление держать пленников в темноте неведения проникало во все аспекты их ежедневной жизни. В результате любую вещь, в которую оказывались вовлечены американцы, всегда окутывала непроницаемая пелена секретности. По мнению Стю Рассела, это являлось следствием ненормального искривления общественного сознания несчастной страны. Наглядная иллюстрация, как все это происходило в действительности, — история с проверкой зрения баталера «Пуэбло».

Он потерял свои очки тем вечером, когда корабль был взят корейцами на абордаж. Их раздавил каблуком десантник, тащивший Рассела за шиворот на бак, куда на пинках сгоняли всю бравую команду. Баталер был вынужден мучиться отсутствием окуляров примерно восемь месяцев, пока кто-то в высшей корейской иерархии вдруг не решил. что эта проблема должна быть устранена. В этом не содержалось и тени соображений гуманности, но, поскольку мир продолжал наблюдать за развитием эпопеи с американским кораблем-разведчиком, надлежало сохранять лицо, демонстрируя признаки человечности в обращении с гражданами страны, с которой Корея не воевала.

Сам Стю Рассел тоже никогда не рассматривал потерю очков желанием корейцев осложнить ему жизнь. Некоторым морякам очки разбили на допросах, но тоже не специально. Напротив, никто из корейцев ни разу не возразил, видя, как моряк передавал для сохранности свои очки сослуживцам, понимая, что будет сейчас избит. Немало очков были разбиты корейцами в один день, когда им стало известно, что семьи моряков в Америке пытаются критически настроить общественное внимание к положению в КНДР. Однако же неправда, что разбиванием драгоценных для очкариков стекол от них пытались добиться выдачи каких-то военных тайн, утверждает Стю Рассел.

Как всегда неожиданно в камеру зашел охранник, позвал Рассела и куда-то повел. На втором этаже, в комнате для допросов его ждали корейский врач и офицер-переводчик. Приказали сесть на стул и смотреть на стену перед собой. Доктор открыл маленький саквояж, достал какой-то прибор и надел его на голову моряка. Это оказалось устройство для проверки зрения. Окулист поместил в держатель две линзы и велел читать таблицу. Но стекла оказались слишком слабы, и Рассел не мог разобрать даже самой большой буквы Е. Когда он жестами объяснил, что ничего не в состоянии разглядеть, доктор что-то недовольно пробормотал и заменил линзы. Снова Стю ничего не увидел. Доктор окончательно расстроился, офицер тоже. Возможно, подумал Рассел, стандарты зрения в Корее несколько выше, чем в американском флоте. Новая перемена линз — и новая неудача.

Офицер решил, что пациент просто обманывает их, и закричал, что проклятый американский империалист бросил им вызов, обозвал Рассела свиньей и распалял себя все больше и больше. Боже, подумал Стюарт, никогда в жизни мне так не хотелось прочитать эту чертову таблицу окулиста! Еще перемена линз, затем еще. Офицер кричал в одно ухо, доктор в другое! «Уникальная ситуация, — размышлял Рассел со своей неистребимой иронией, — сделаться глухим в процессе исправления близорукости!» Вставлена еще пара новых линз. Теперь пациент, во всяком случае, видел таблицу и понимал, что перед ним не буквы. Но что тогда? Крик военно-медицинского дуэта тем временем перерос в настоящий визг, из коридора уже не раз заглядывали конвоиры — не пора ли, мол, засучить рукава?

В отчаянии доктор достал что-то уже с самого дна своего «сака», и Стюарт вдруг ясно различил, что перед ним четыре ряда букв, размешенные вертикально: корейские, китайские и русские. Четвертый ряд содержал разорванные кружочки — для абсолютно неграмотных. «Вот кто я есть на самом деле», — подумал баталер и начал показывать пальцем, в каком направлении разорваны кружки. Вправо, влево, вверх, вниз… В комнате повисла тишина. Американец не врал, до этой пары стеклышек он в самом деле ни черта не видел! Доктор с облегчением вынул линзы из держателя и вручил их офицеру. Тот с чувством исполненного долга почти торжественно унес куда-то злосчастные стекла, счастливца Рассела отвели в камеру небитым.

В конце сентября произошло событие, которое неожиданно доставило американцам самую большую ложную надежду… Не всех, но большинство членов экипажа «Пуэбло» по очереди вывозили из тюрьмы в неизвестное место, которое американцы прозвали между собой «Цыганская чайная». Там с ними встречались незнакомые северные корейцы, с очевидной офицерской выправкой, но в добротных, хорошо пошитых гражданских костюмах. Американских моряков угощали сладостями и вполне приличным местным пивом, за столом прислуживали женщины в национальных нарядах. Каждого члена экипажа подробно расспрашивали о состоянии его здоровья, интересовались его впечатлениями от Корейской Народной Демократической Республики. Были еще вопросы — неожиданные и странные. Например, не пожелал бы моряк в будущем вновь посетить Корею в качестве туриста, возможно с семьей? Но самым интригующим стало следующее предложение, высказанное в сослагательном наклонении. Как бы вы отнеслись… не стали бы возражать, если бы с вами захотел встретиться человек по имени… ну, скажем, Ким? Количество Кимов в Корее пропорционально не уступает числу Джонов в Америке (в конце концов, опекавшего их генерала тоже звали так). Однако ни у кого не вызывало сомнений, о каком Киме может идти речь! Но высочайшего приглашения так и не последовало. В верхах что-то снова разладилось.

В октябре моряков «Пуэбло» посадили в автобусы и повезли в Пхеньян к Большому народному театру, который был заполнен корейскими военнослужащими. Переводчики расселись среди команды, чтобы сподручнее переводить содержание оперы «Как великолепна Родина». Состоялось еще несколько экскурсий, одна за другой: на представление цирковых акробатов (с некоторой политической сатирой на коварных империалистических агрессоров США), культвыход в концерт — хор и духовой оркестр Народной Армии Кореи, и даже внезапная поездка на поезде в музей злодеяний империализма в Синчоне.

Наступил ноябрь 1968 года, и сразу резко похолодало. Причем это касалось не только температуры воздуха. Предсказание генерала о репатриации в октябре не сбылось, как, впрочем, и многие его предыдущие прогнозы. Американцы окончательно перестали верить корейским обещаниям. Отношения узников со своими тюремщиками заметно напряглись. Что-то пошло неправильно. Но почему нельзя было объяснить — что? Все выглядело так, будто корейцы готовы забрать назад все свое дружелюбие, продемонстрированное в октябре, и вернуться к своему истинному обличию. К черту публичный имидж! В тюрьме повисло грозное затишье, предвещавшее бурю.

— Палец, который вы все время тычете вверх на своих фотографиях, что он обозначает? — неожиданно дежурные офицеры начали донимать американцев одним и тем же вопросом. Пленные продолжали настаивать на неустойчивой версии, что это, мол, старинный жест дружелюбия этнических гавайцев, но сами чувствовали, что их положение вот-вот станет полностью адекватно значению непристойного жеста. Отговорки лишь ненадолго оттягивали время неминуемой расплаты, все ощущали это физически. Обращение с пленными резко ухудшилось. Виктор Эскамилла и Билл Хилл были жестоко избиты за нарушение правил распорядка дня, которое еще недавно сочли бы незначительным. В отличие от Пасхи день Благодарения не был отмечен никак, просто — обычный день. Корейские «ком-ми» продолжали выведывать правду о злополучном пальце и в праздник.

Чарли Ло был предупрежден Бучером, что корейцы догадались: узникам удалось разрушить усилия их пропаганды. Командир предупредил команду, что им следует готовиться к самому плохому. Условия содержания ужесточились, качество скудной кормежки вообще покатилось под откос. Моряки понимали, что если им предстоит провести здесь еще одну зиму, до весны доживут немногие.

Вместе с ужасом перед новыми истязаниями и болью к морякам вернулось очень реальное предчувствие смерти. Видимо, корейцы были заинтересованы в нагнетании животного ужаса, поскольку неожиданно в тюрьму возвратился надзиратель по кличке Медведь. Он отсутствовал в течение последних полутора месяцев, и его появление служило предзнаменованием самых грустных последствий. Довольный произведенным эффектом, Медведь методично обошел все камеры и лично удостоверился, что о его возвращении узнал каждый и сделал правильные выводы. Первое групповое избиение состоялось 7 декабря.