Чтение онлайн

— Красота, — сказала она, и на её лице отразилась вся прелесть сцены. Она вздохнула и повернулась к Гурни: — Рассказывай, сколько захочешь.

Ему понадобилось время, чтобы решить, с чего начать.

— Отец Моргана стоял на самой верхней ступени карьерной лестницы в полиции Нью-Йорка, а его братья-близнецы оба командовали участками. Между ними и Морганом восемь лет разницы, и, по его словам, они называли его «ошибкой природы». Отец то его не замечал, то тыкал в изъяны. Морган был одержим идеей заслужить семейное одобрение. На бумаге он блистал — превосходно сдавал экзамены на повышение. Но страхов у него — вагон, и справляться с ними он не умел.

— Наркотики?

— Женщины. Порой женщины, замешанные в расследуемых им делах. Даже пара потенциальных подозреваемых. Из-за таких ошибок он рисковал оказаться за решеткой. Но, похоже по глупости, не осознавал, что ставит на кон.

— Вероятно, он пытался лечить низкую самооценку тем, что лишь сильнее ее калечило. Как мои пациенты-наркоманы. Как ему сходило это с рук?

— Никто не горел желанием выступать против его отца, так что общая тенденция была — спустить на тормозах, пока уж совсем не станет вопиющим или не начнет мешать обвинению. Но в конце концов одному капитану надоело: он сказал Моргану, что тот должен уйти, иначе дело отправят в отдел внутренних расследований, что уже грозит уголовкой. В итоге ему позволили дослужить еще несколько месяцев до пенсионной даты. Тихий уход.

— И никаких последствий?

— Именно.

Гурни не оставляла мысль: и правда ли власти Ларчфилда решили, что из этого образцового блюстителя порядка выйдет идеальный начальник полиции?

— Не сразу, — ответил он на собственное недоумение, пересказывая Мадлен слова Моргана. — Сначала его взяли начальником службы безопасности в местный колледж. Год спустя — избрали на место уходящего шефа полиции. Первая должность кажется трудновыполнимой. Вторая — немыслимой. Так совпало, что человек, которого только что убили, был главным интервьюером и ответственным за окончательное решение при его назначении на обе эти позиции.

— У тебя есть догадки, почему он хочет, чтобы ты взялся за это расследование?

Гурни пристально всматривался в даль сквозь стеклянные двери, словно ответ лежал, где-то в низине:

— Последние полчаса он провел здесь, убеждая меня, что мое участие — самое разумное, что только можно вообразить.

Мадлен вопросительно приподняла бровь.

— Он уверяет, что это убийство — как раз тот случай, где нам с ним выгодно объединить усилия.

— Что это значит?

— Что он может предложить множество сценариев — как и почему совершено преступление, — но плохо взвешивает вероятности и расставляет приоритеты в расследовании.

— Но разве это не главная часть того, в чем должен быть силен начальник полиции?

— В этой ситуации все не так, как должно быть.

— Тогда просто скажи «нет». Его профессиональная несостоятельность — не твоя забота.

— Все сложнее. — Его взгляд снова скользнул за стекло, туда, где тянулось низинное пастбище. — Дело в негласном долге. Лет шесть назад, сразу после того, как мы с Морганом стали работать в паре, мы проводили дополнительные опросы по делу об убийстве в винном погребке в Южном Бронксе. Выходили из квартиры свидетеля — и нос к носу сталкиваемся с тремя бандитами, вышедшими из квартиры напротив. Оказалось, у них там была метамфетаминовая лаборатория. Они решили, что мы пришли за ними, и за секунду все стало очень плохо: их «Узи» против наших «Глоков». Морган юркнул обратно в квартиру, откуда мы вышли, а я рванул на лестничную клетку — в поисках укрытия. Ударился запястьем о перила, пистолет улетел вниз по пролету, а на меня понеслись трое психов с автоматами. В этот момент Морган снова выскочил в коридор, встал между мной и ними. В одной руке у него был «Глок», в другой — запасной «Зиг», и все открыли огонь одновременно. За миг прогремело больше сотни выстрелов. Полный хаос. Когда стихло — трое бандитов лежали распластанные на кафельном полу, а Морган стоял невредимый. Он помолчал, будто огорченный самой памятью. — Я никогда тебе об этом не рассказывал, потому что…

— Потому что ты не хотел приносить страшные подробности службы в наш дом. — Она тоже сделала паузу. — То есть, по-твоему, он рисковал жизнью, чтобы спасти тебя?

— Все, что я знаю, — он сделал то, что сделал; те, кто на меня шел, мертвы, а я жив.

Она взяла вилку, аккуратно подтолкнула остатки пасты к центру тарелки:

— Мне интересно… ты видишь в нем эгоцентричного, озабоченного бабника? Или бесстрашного, готового к самопожертвованию героя?

— А разве он не может быть и тем, и другим? Бесстрашным перед явной и реальной угрозой, но в остальном — погруженным в себя, бегущим от собственных демонов?

— А может, человек, которого ты в тот день счел героем, был в таком же эмоциональном смятении — и просто пытался покончить с собой. Тот порыв, к счастью для тебя, провалился.

Взгляд Гурни упал на лежащую посреди стола схему сарая.

— Эта мысль приходила мне в голову. Может быть, я просто не хочу, чтобы она оказалась правдой.

— Значит, ты считаешь, что жив благодаря его поступку, каковы бы ни были мотивы, — и что-то ему должен?

— Я не уверен, что именно. Но — что-то, да. — Он развел руками. — В любом случае, я согласился поехать в Ларчфилд завтра утром. Вполне возможно, после этого все прояснится.

Он перевел взгляд к курятнику, затем обратился к Мадлен:

— Морган мне не особенно нравится. Никогда не нравился. Но просто уйти я не могу. И дело не только в той перестрелке. Случилась… одна ужасная вещь… на церемонии повышения, когда он получил свой золотой значок детектива. Это важный момент в жизни полицейского. А в конце церемонии к нему подошел отец. Он всю жизнь ломал спину, чтобы заслужить его одобрение. Отец посмотрел на него как на преступника. Ни рукопожатия, ни поздравления. Только и сказал: «Этот золотой значок — семейная традиция. Смотри не опозорь нас».

Мадлен внимательно наблюдала за ним. Когда он встретился с ней взглядом, в её глазах отразилось сочувствие.

Как это часто бывает с горной весной, следующее утро оказалось удивительно благоуханным: мягкий, влажный воздух струился в туманном свете раннего солнца. Когда Гурни выехал из своей глухомани, сладковатый аромат мокрой пастбищной травы пробудил в нем детские воспоминания о Бронкском парке, где он коротал бесчисленные летние часы, спасаясь от напряжения, превратившего брак его родителей в перманентное несчастье.

Он вбил в навигатор адрес полицейского управления Ларчфилда и тронулся в путь, отложив мысли о парке и том браке.

Дорога тянулась через пейзажи попеременно живописные и подавляющие. То — просторы пасторальной сельской благодати: великолепные зеленые поля, красные силосные башни, извилистые ручьи, вековые каменные стены, склоны, усыпанные полевыми цветами. То — печальные руины экономического упадка: разбитые окна и оплетенные плющом стены некогда преуспевающих молочных заводов, покосившиеся амбары и фермерские дома, унылые деревушки, в которых даже таблички «ПРОДАЕТСЯ» успели обветшать.

Чем ближе к предгорьям Адирондаков, тем чаще старые пастбища и кленовые рощи сменялись мрачноватыми ельниками и зарослями болиголова, и ландшафт постепенно превращался в лес. В редких вкраплениях цивилизации встречались небольшие мотели, кемпинги, оружейные лавки, магазины удочек и наживы — все с явными следами нужды в ремонте.

Наконец GPS свернул его с шоссе на «Болотную дорогу» — извилистую тропу по низине, где стволы деревьев торчали прямо из мелких бобровых прудов, у основания которых сгнили корни. Чуть дальше облупившийся указатель извещал, что он въезжает на «Кладбищенскую площадь». Единственное строение на ближайшие 2 километра — «Дик и Делла», старая закусочная, окруженная пикапами. Еще через километр — знак, приглашавший в Бастенбург.