На ИВС прекрасная погода
Шрифт:
Так и покатилась Иринина юность по этапам и пересылкам.
В конечном итоге Муха получила срок 3 года, а Беля остался на свободе.
Майор знал, что Ирка во время следствия – да и вчера на суде – так и не призналась, кому же по-настоящему принадлежали наркотики, тем самым отмазав от срока своего любимого.
– Что ты наделала, Ирка?! Он же пес неблагодарный! – возмутился кум, глядя в красивые глаза вошедшей осужденной.
– Вы не любили, вам не понять! – горько, с сарказмом в голосе откликнулась Мухина…
За долгие месяцы катания по этапам она давно перекумарила, снова набрав округлые черты и былую красоту…
– Не понять, кого обнять, – усмехнулся кум и добавил: – Ирка, если этот дятел тебе письма писать не будет, мне пиши, я ему быстро мозги вправлю. Таких, как ты, на руках нужно носить.
– А какой у тебя, Анатолич, адрес?
– ОВД, ИВС, Барсукову, – произнес Олег, немного подумав.
– Завтра этап, ехать на голяках неохотно, – поникшим голосом проговорила Иринка.
– У меня наверху пару баулов чая и сахара лежит, я тебе отдам на погрузке, – заверил девушку Барсуков.
– Мне немного осталось, я ведь, Анатолич, уже год и два месяца откаталась, – воспрянув духом, защебетала Муха.
– Придет весна, и мы поженимся! – улыбнулся майор.
– И дочку Васей назовем! – поддержала шутку Ирка.
– А Белю? На мыло?
– На мыло! Слышь, Анатолич, а ты что, так один и живешь?
– Нет, у меня надувная баба есть, – рассмеялся от своей же шутки Барсуков.
– Где взял-то?
– Старшина мне на заказ из списанной камеры КА-700 склеил!
– И не стыдно тебе, Анатолич, всякую чепуху городишь! – слегка покраснев, произнесла, улыбаясь, Мухина.
– Я старый, мне можно.
– Какой же ты старый?! Ты еще ничего! – наигранно воскликнула Муха.
– Да, я парень неплохой, лишь мочуся и глухой, – согласился с доводами осужденной Олег.
– Ну вот опять хамишь, а я ведь на полном серьезе, – погрустнев, заявила Иринка.
– Это тебе с голодняку показалось, что я ничего. Попадешь в лагерь, там такие красавицы тусуются, что про мужиков и вспоминать не будешь.
– Нет, я этим делом не занимаюсь, – с обидой в голосе отвернулась Мухина.
– Ладно, Ирка, не обижайся. Просто я не первый год работаю и знаю, что у тебя отбоя не будет от коблов, ведь ты действительно красивая.
– Прямо уж Василиса Прекрасная, – жеманно пробубнила Муха.
Майор почувствовал, что попал собеседнице в самое сердце. И пока ее мотор был открыт для оперативного подхода, нужно было действовать…
– Ирка? А за что эту марамойку задержали, она же не украсть, не покараулить! – быстро, как будто невзначай, задал вопрос о сокамернице Барсуков.
– А?! Тыква! Она всю ночь, дура, проплакала, все твердит, что нагонят.
– Почему нагонят? – нагибаясь за упавшей ручкой, удивился кум.
– Она вещи с кражи сестре дала на хранение, а если вещей не найдут то и кражу не докажут, – беспечно бросила Ирка и, посмотрев на Олега, внезапно прикрыв рот ладошкой, осознав, что сболтнула лишнее, замолчала. Но, увидав, как Барсуков, кряхтя, достает из-под стола якобы некстати упавшую авторучку, подумала: «Может, не услышал?»
– Че говоришь-то? – переспросил ее Барсуков, высовываясь из-под стола.
– Да так, не о чем я! – успокоилась Иринка…
Так они, «не о чем» поболтав полчаса, расстались, чтобы встретиться потом через год и десять месяцев…
А Зимин в камере думал, думал и думал…
Барсуков. На ИВС прекрасная погода. Глава 5
В кабинет начальника ИВС Барсуков вошел часа четыре спустя и демонстративно бросил протокол явки с повинной на стол.
Зинин загрузился на свою кражу и получил гарантию неотправки ближайшим этапом…
– Юра, я пошел к начальнику КМ, отмечу полтора раскрытия на ИВС, – сказал кум.
Юрик под жужжание компьютера (он играл в авторалли) кивнул головой…
– Как «полтора»? – удивилась Зиночка.
– Одно есть, а по одному вещи надо изъять, – пояснил Барсуков.
– Полтора не бывает, – не согласилась с кумом конвоирша.
– У тебя, Зина, как у попа, с дробями плоховато!
– У какого попа? – не поняла Зиночка.
– Из анекдота.
– Приколись, Анатолич! – попросил Юрка.
…
– Поп грехи отпускает, – прикуривая сигарету, начал рассказ Барсуков, – одна женщина шепчет ему:
– Согрешила я, батюшка!
– Сколько раз? – спрашивает поп.
– Семь.
– Ступай, дочь моя, прощаю!
Другая подходит:
– Согрешила я.
– Сколько раз?
– Два.
– Иди, прощаю!
Подходит третья:
– Согрешила я.
– Сколько раз?
– Полтора!
Повествование внезапно громким хохотом перебил Юрчик…
Барсуков подождал, пока Юрка перестанет хохотать, и, выходя из кабинета, закончил:
– Поп мял, мял репу и предложил: «Ступай, досношайся, дочь моя, а то у меня с дробями плоховато!»
…
Зина, покраснев, осуждающе посмотрела вслед Барсукову, но только за Олегом закрылась дверь, не выдержав, закрыв ладошками лицо, залилась безудержным смехом…
А на следующее утро на перрон, сверкая мигалками и пугая народ сиреной, влетели два воронка.
Из боковой двери автозака выпрыгнуло нечесаное, свирепое чудовище, которое, однако, по документам ОВД числилось чистокровной немецкой овчаркой. С истерическим лаем монстр бросился в сторону стоящей неподалеку группы вахтовиков. Следом за овчаркой спрыгнул на землю конвоир, пытаясь поймать на лету вырвавшийся брезентовый поводок. Вахтовики ломанулись от собаки в разные стороны, а пес, подбежав к брошенным рюкзакам, опрокинул недопитую бутылку водки и схватил лежащую копченую курицу.
В это время конвоир, поймав конец упущенного поводка, потянул со всей силы овчарку на себя…
Конвойный пес, как горный осел сев нечесаным задом на перрон и сопротивляясь кинологу, проглотил курицу.
– Алый, как тебе не стыдно? – сглотнув набежавшую слюну, возмутился собаковод…
В столыпине открыли двери.
Подъехав дверь к двери, конвой начал погрузку этапа. Первых загрузили мужчин.
Женщина была одна, и она, еле таща два тяжелых баула, скрылась в тамбуре спецвагона последней.